Батыгин Г.С., Девятко И.Ф. Дело академика Г.Ф.Александрова. Эпизоды 40-х годов

 

Дело академика Г.Ф.Александрова.

Эпизоды 40-х годов

 

Г.С.Батыгин, Н.Ф.Девятко

 
 

— Да нет такой философии — стратегической!..

— Да, но есть диалектика природы.

А природу определяет философия.

В качестве одного из элементов природы

 недавно обнаружена невесомость.

 Поэтому я и спрашиваю:

растерянности не наблюдается среди философов?

 

В. Шукшин. Срезал

 

Основной вопрос советской философии — вопрос о власти.

Конечно, это историографическое «открытие» не дает ни малейших оснований для пренебрежительного отношения к удивительному интеллектуально-идеологическому монстру, прожившему совсем немного — лет шестьдесят. И будет очень жаль, если за фигурами умолчания, либо показной ненависти, бытующими в современном историко-философском чистописании, уже никто не сумеет распознать предельное духовное напряжение, которое претерпевала Идея в своем советском инобытии.

Образцовые формулировки очерка «О диалектическом и историческом материализме» филигранны и напряжены — попробуй-ка сфальшивить, или хотя бы расслабиться, философствуя, когда отвечать за мысль приходится судьбой. Сочинителю, привыкшему радостно гоняться за своими свободными мыслями, трудно понять, как тогдашние профессора философии умудрялись подчинять сознание бытию. Это великое послушание нужно было философии вовсе не для тривиального унисона, а для того, чтобы достичь изощренного энгармонического звучания — его слышит тот, кто слышит. Ни одна из философских доктрин не испытывала подобного напряжения от встречи с профанным «низом».

К началу 40-х годов советская философия приобрела завершенную систематизированную форму. Уже стала забываться неприятная история с «философским руководством» А.М.Деборина ([1]), попытавшегося в конце 20-х годов диктовать красной профессуре прописи марксистской диалектики. Власть над философией, основанная исключительно на виртуозном умении цитировать «Науку логики», оказалась весьма эфемерной. Единственный оставшийся в живых «меньшевиствующий идеалист», Деборин, вероятно, так и не смог понять, почему плохо разбиравшиеся в Гегеле «молодые товарищи» из партбюро Института красной профессуры М.Б.Митин и П.Ф.Юдин ([2]), решили основной вопрос философии в свою пользу всерьез и надолго: почти десять лет в этой области науки можно было наблюдать лишь тихие персональные перемещения: кто-то исчезал, а кто-то жил премудрым пескарем, либо на авось. В 1938— 1939 годах в философии стали происходить шевеления: под эгидой Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) стала создаваться система всеобщего обучения интеллигенции диалектическому и историческому материализму, возродился философский факультет Московского института истории, философии и литературы (МИИФЛИ); Институт философии АН СССР принялся за многотомную «Историю философии», и среди звезд первой величины зажглась «сверхновая» — доцент Г.Ф.Александров. До 1938 года он преподавал в МИИФЛИ историю философии, а затем перешел в аппарат Коминтерна, а оттуда в Управление пропаганды. Основной вопрос философии стал опять актуализироваться и был решен весной 1944 года в форме постановления ЦК ВКП(б) о третьем томе «Истории философии», который был запрещен, как содержащий грубые ошибки в оценке немецкой классической философии.

За этим «явным» постановлением стояло еще одно, секретное постановление о состоянии философской науки. Западные исследователи и сегодня немало удивлены эпизоду с третьим томом, свидетельствующим, по их мнению, об огромном значении, которое партия придавала философской мысли Гегеля. Тогда же был обсужден и шестой том, посвященный русской философии. Реже вспоминают, что Б. Э.Быховского выгнали из Института философии, умер от инфаркта Б.С.Чернышев, а В.Ф.Асмус был обвинен в крупных ошибках. Историки философии попали под огонь, направленный на Митина и Юдина.

После их снятия с руководящих должностей «главным философом» страны стал академик Александров, сделавший стремительную карьеру в период, когда в высший эшелон партийно-идеологической элиты пришли люди А.А.Жданова.

Интеллектуал, написавший немало научных трудов по истории философии, Александров почему-то не догадывался, что путь вверх и путь вниз — один и тот же. Он расставил на ключевые посты своих людей (М.Т.Иовчук — заместитель начальника Управления пропаганды, В.И.Светлов — директор Института философии, В.С.Кружков — директор Института Маркса, Энгельса, Ленина, П.Н. Федосеев — главный редактор «Большевика») и, вероятно, считал, что основной вопрос философии в принципе решен, задача заключается лишь в его дальнейшей доработке.

До 1947 года все было относительно спокойно, но рано или поздно, как говорится, на каждого Вольфа находится свой Юм. Уже тогда в тихой московской квартире на Сретенке один из профессоров писал первый вариант ужасного доноса на академика.

Таков абрис событий, предшествовавших знаменитой философской дискуссии 1947 года.

 

Путь вверх

 

После войны, когда стало очевидным «отставание теоретической работы по общественным наукам» ([3]), наметились существенные изменения в расстановке сил и тематике исследований. Новая элита, занявшая высокие номенклатурные кресла в результате очередной ротации, должна была обозначить свое существование активными мероприятиями. Немножко пахло жареным. Одно из многообещающих изменений в тематическим репертуаре философских исследований было связано с ростом интереса к русской общественной мысли и усилением «патриотической» тенденции в марксистско-ленинской теории. Эта тенденция возникла, по меньшей мере, в 1938 году — именно тогда в план Института философии был включен злосчастный «русский» том «Истории философии» ([4]), который  был осужден в 1944 году, так и не увидев света.

Осенью 1946 года в советской философии произошло знаменательное событие: в только что открытой Академии общественных наук при ЦК ВКП(б) состоялась защита докторской диссертации М.Т.Иовчука, которая называлась «Из истории русской материалистической философии XVIII — XIX веков» ([5]). Обстоятельства этой защиты не вполне ясны. На заседание ученого совета могли попасть только те, кто имел пропуск в здание Академии или специальное приглашение. Сама диссертация была недоступной и попытки исследователей установить место ее нахождения оказались безрезультатными. Это, конечно, не означает, что диссертации не было вообще. Скорее всего, автор принял меры, чтобы оградить свою работу от пристрастных читателей, уже в конце 40-х годов, когда в ЦК приходили сообщения о служебных злоупотреблениях заместителя начальника Управления пропаганды и затем секретаря ЦК Компартии Белоруссии по пропаганде. В середине 50-х годов диссертацию безуспешно пытались почитать молодые философы Э.В.Ильенков, Ю. Ф.Карякин, Е.Г.Плимак и Л. А. Филиппов, которые вели активную борьбу против 3. Я.Белецкого, И. Я. Щипанова и М.Т.Иовчука на философском факультете МГУ ([6]).

Не касаясь вопроса о научном уровне диссертационного исследования М. Т. Иовчука, можно уверенно утверждать, что он сумел предугадать последующие эволюции внутриполитического курса, декларировав идею «самобытности» материалистической традиции в русской философии.

В 1947 году предполагалось созвать Всесоюзное философское совещание ([7]), где, по всей вероятности, наряду с вопросами истории западноевропейской и русской философии готовилось обсуждение перспектив логики, психологии и социологии, новых идей в философии естествознания. Сектор философии естествознания, созданный по инициативе Б.М.Кедрова, ставил целью осуществить новую концепцию философской работы, включив в нее известных физиков, химиков биологов. Правда, оставались большие сомнения в том, какова роль философов в междисциплинарном синклите ([8]).

Впоследствии, когда начался новый виток борьбы с «физическим идеализмом», сотрудничество философов с естествоиспытателями стало весьма проблематичным. Немного преувеличивая, можно сказать, что философское отделение всегда воспринималось в Академии наук как политотдел и вызывало опасения у специалистов. Но тогда, после войны философы жили предощущением кардинальных изменений Значительным достижением советской общественной науки обещала стать новая Программа ВКП(б), проект которой был подготовлен П. Н.Федосеевым, М.Б.Митиным, Д.Т.Шепиловым ([9]).

Однако ситуация оказалась более сложной и непрогнозируемой, чем можно было ожидать. Для перестройки философии был избран испытанный способ проведения дискуссии и под критику попал как раз тот, кто по должности сам был обязан давать руководящие критические указания, — Г. Ф. Александров.

После присуждения Г. Ф. Александрову Сталинской премии за учебник «История западноевропейской философии», вышедший в 1946 году вторым, дополненным изданием, и избрания его действительным членом Академии наук, казалось бы, ничто не предвещало грозы. Во всяком случае, в ноябре 1946 года обстановка на философском фронте, в том числе в кабинете Александрова, была вполне спокойной. В записных книжках редактора «Правды» П.Н.Поспелова имеется запись от 26 ноября 1946 года, сделанная, вероятно, во время телефонного разговора с высокопоставленным собеседником и с его слов: «Работа Г. Ф. Александрова по марксистской философии стоит на весьма высоком научно-исследовательском уровне» ([10]). Скорее всего, речь шла о присуждении Александрову Сталинской премии. Личные успехи начальника, вероятно, создавали настроение благодушия у философов.

Постановления о репертуаре драматических театров, о кинофильме «Большая жизнь», о ленинградских литературных журналах воспринимались философами несколько отстраненно. Институт философии находился под личным надзором Александрова и чувствовал себя в относительной безопасности даже в январе 1947 года, когда ЦК ВКП(б) поручил подвергнуть критике учебник по истории западноевропейской философии.

Мы имеем возможность установить если не причину, то «первотолчок», приведший в действие механизм дискуссии о книге Александрова. 18 ноября 1946 года профессор 3.Я.Белецкий (тот самый, который в 1944 году «заложил» третий том «Истории философии») опять обратился с письмом к И.В.Сталину, где не только критиковалось содержание учебника, но и предъявлялись серьезные обвинения самому Александрову. Белецкий писал, что сейчас, после войны, существует точка зрения, что решение ЦК по третьему тому «Истории философии» было конъюнктурным и «теперь следует все поставить на прежнее место» ([11]).

Возрождение историко-философского объективизма автор письма связывал с книгой Александрова, преимущество которой по сравнению с другими историями философии (имелись в виду труды Геффдинга и Виндельбанда) только в том, что «с ней приводятся цитаты из классиков марксизма-ленинизма» ([12]). Позиция Белецкого была жесткой и последовательной. Он отвергал философию как науку о «чистом познании, чистой истине, благе, добре и т. д.— ...философия при таком представлении изображается как самостоятельный процесс, где формируются общие законы мира и познания», а история философии «начинает излагаться... как чистая филиация идей... Такое изложение истории философии доставляет автору наслаждение. Он погружается в сферу чистой мысли и конструирует там мир» ([13]).

«Марксистский подход,— пишет Белецкий,— требует умения понять (философскую фразу.— Авт.) как идеологию определенного общества, класса, государства... Только при таком изложении история философии приобретает смысл и перестает быть сборником философских терминов, она предстает как наука партийная» ([14]).

Белецкий обвинил Александрова в том, что тот переиздал «с какими-то» улучшениями свою книгу 1939 года, не учитывая решения ЦК о третьем томе. Но главное обвинение сводится к академичности в трактовке истории философии, тогда как «идейно-политическая сторона этой философии автора не интересует» ([15]).

Идейно-политическое воззрение на историю философии отчетливо представлено в письме Белецкого Сталину. Требовалась немалая решительность и, возможно, большевистская принципиальность, чтобы выступить против руководящих работников «философского фронта», которые одновременно возглавляли Управление пропаганды ЦК и пользовались покровительством вождей. «У них в руках и печать, и академии, и пр. и пр.»,— писал Белецкий ([16]). В итоге «совершенно непригодные диссертации оказались утвержденными только потому, что речь шла о работниках Управления пропаганды» (автор письма назвал диссертацию Иовчука); когда началась кампания выборов в Академию наук, «руководство Управления пропаганды пожелало в полном составе войти в состав академиков» ([17]). Письмо завершалось уверением, что устранить недостатки в работе без личной помощи Сталина невозможно.

Если отвлечься от раздумий об аморальности доносительства, то правоту Белецкого не признать нельзя. «Красный террорист» советской философии, он часто изображается злобным и невежественным обскурантом. О Белецком ходят анекдоты, за достоверность которых трудно поручиться. Рассказывают: когда профессора спросили, что есть истина, он, распахнув окно аудитории и указав на Кремль, воскликнул: «Вот она — истина!». По существу, Белецкий виноват лишь в том, что вел линию марксистского теоретического дискурса дальше, чем остальные интеллектуалы, не лукавил и не останавливался перед необходимостью вступить в борьбу с сильными мира сего. Через некоторое время Белецкого подвергли жестокой травле на философском факультете МГУ. «Старые» философы не могли простить ему писем Сталину, а «молодые» — невиданной ортодоксии, хотя некоторые его ученики были увлечены бескомпромиссной принципиальностью профессора. До самой смерти Белецкого его имя было сопряжено с идеей борьбы за чистоту марксизма против коллег по философскому цеху.

Темой январского обсуждения 1947 г. стали замечания Сталина «о существенных, крупных недостатках и ошибках в освещении истории философии». Эти замечания не были нигде опубликованы, точно не формулировались, а «доводились» до аудитории посвященными в них лицами, которые ссылались на «одну из бесед Сталина».

О содержании сталинских замечаний мы можем судить по «доксографам». Первый из них — свидетельство М.Джиласа, в то время одного из югославских коммунистических вождей, который был вхож в высшие круги советского руководства и даже присутствовал на одной из неформальных встреч на даче у Сталина, когда разговор коснулся книги Александрова. Обстановка была доверительной (в рамках допустимого), все были свои: кроме Джиласа — Маленков, Берия, Жданов и Вознесенский. Предписывалось угадать температуру воздуха за окном и затем выпить столько рюмок водки, сколько градусов составляло отклонение «субъективного» значения переменной от истинного. Джилас ошибся всего на один градус и свидетельствует, что в непринужденном разговоре собравшиеся (в том числе Сталин) оценивали книгу Александрова как догматическую, поверхностную и банальную ([18]). Свидетельство Джиласа отражает, скорее всего, реальное мнение Сталина и его окружения об «Истории западноевропейской философии». Джилас и сам был неплохо знаком с книгой, которую под его руководством вскоре перевели на словенский язык и исправили десятки недочетов в тексте. По крайней мере, можно считать установленным, что книгу читали на самом верху и мнение о ней сложилось умеренно отрицательное.

Иное дело — «указания» Сталина. Они принадлежат области идеологического мифотворчества и вполне могут не отражать реального мнения вождя о книге. «Указания» раскрываются во втором источнике — стенограмме обсуждения книги, в тех ее фрагментах, где содержатся ссылки на Сталина. Некоторые выступления включают нечто похожее на аннотацию «указаний» ([19]), но относиться к ним следует весьма осторожно. Есть и третий источник, в котором особо акцентируются «3амечания товарища Сталина». В.С.Кружков и Г.С.Васецкий готовили проект записки на имя Сталина и сообщение об итогах обсуждения книги в журнале «Большевик».

Имеется несколько вариантов текста, один из которых построен на разъяснении сталинских «замечаний»: «Основные недостатки книги... идут по линии объективистского изложения философских систем прошлого. Книга не написана тем боевым языком, как это требуется для марксистской книги по истории философии... В книге недостаточно точно и удовлетворительно вскрывается историческая, классовая основа и причины возникновения различных философских систем...» ([20]). Далее следует ссылка на указание товарища Сталина о причинах возникновения древнегреческой философии — они заключались не в раздробленности общественно-политического устройства Греции, а в становлении рабовладельческого общества ([21]). Следующее замечание повторяет известный с 1944 года тезис о философии Гегеля как аристократической реакции на французскую революцию ([22]). «В книге не выявлено принципиальное различие между философскими учениями мыслителей-одиночек и марксистско-ленинской философией, как мировоззрением и знаменем пролетарских масс» ([23]) — это замечание приводится в разных источниках. И, наконец, формулируется отношение к фразе Ленина в работе «К вопросу о диалектике» по поводу «кругов в философии». Сталин полагает, что «нет оснований... фрагментарное замечание Ленина превращать в особое учение» ([24]). «Круги в философии» в дальнейшем ставились в вину и Кедрову.

Задача дискуссии формулировалась в терминах предъявления к учебнику повышенных требований ([25]), следовательно, изначально существовала установка на мягкий исход дела.

Обсуждение проходило три дня в большом зале Института философии на Волхонке без особой идеологической ажитации. Зал был набит до предела, только сотрудников ЦК ВКП(б) было 68 человек ([26]). В президиуме в генеральском мундире сидел А. Н. Поскребышев. В общем, обсуждение не предвещало никаких серьезных последствий ни для автора книги, пока находившегося на вершине философской пирамиды, ни для сообщества советских философов. Аудитория хорошо сознавала рамки допустимого в критических демаршах, хотя не обошлось и без эксцессов.

Критика книги в духе «указаний товарища Сталина» не вполне соответствует тем оценкам, о которых сообщал Джилас. В этом нет ничего удивительного: публичные обсуждения всегда подчинены жестким схемам идеологической эристики, безразличным к тому, что критикуется. О догматизме и банальности «Истории западноевропейской философии» не было сказано ни слова. Дискуссия развертывалась в плане противопоставления ленинского принципа партийности объективизму, бесстрастной академической оценке философского наследия. Возвращаясь к причинам (в той мере, в какой мы можем говорить о причинах в истолковании событий) недовольства Александровым и его книгой со стороны высших политических инстанций, следует отдавать отчет в том, что они не сводились ни к догматизму и поверхностности, ни к буржуазному объективизму и академичности.

Все это метафоры, требующие расшифровки и угадывания их действительного содержания. Дело в том, что «стиль, язык книги не проникнут боевым марксистским духом» ([27]). Эта инвектива попадает прямо в цель: не ошибки важны, а «дух». «Дух» же прекрасно улавливался всеми, кто имел философско-политическое чутье. Опытный О.В.Трахтенберг назвал александровскую работу «книжной» книгой» ([28]) — превосходный диагноз. И все-таки представленную в ней версию истории западноевропейской философии трудно назвать академической. Вина Александрова, скорее всего, состояла в том, что он обнаружил себя не столько политиком-партийцем, сколько доцентом марксистской философии. Самым лучшим для него, вероятно, было бы не привлекать к себе особого внимания сильных мира сего, но начальник Управления пропаганды переоценил свою роль в иерархии и ему решили показать его настоящее место.

Некоторые факты свидетельствуют, что предварительная разработка «александровского дела» велась в конце декабря 1946 года. Не исключено, что готовился ответ Сталина на «письмо простого советского человека» с разъяснением историко-философских вопросов, но эта версия не была принята и от нее остались легендарные «замечания». Иногда они фигурировали как «указания ЦК ВКП(б)».

Ход событий можно со значительной степенью достоверности реконструировать следующим образом. В Институте философии постоянно обретался некий инженер П.В.Михалевич — «представитель десятков тысяч читателей философских книг» ([29]) — и терроризировал своими философскими идеями и критическими замечаниями начальство и сотрудников. Такие субъекты в коридорах Института философии никогда не переводились. В один прекрасный день — 15 декабря 1946 года — указанный инженер Михалевич обратился с письмом к товарищу Сталину, где сообщил о серьезных недостатках учебника по истории философии. Почти каждый абзац этого сумбурного полуграмотного письма начинался со слов: «Надо было показать…» ([30]). Отзыв о книге заканчивался недвусмысленным акцентом на национальный характер русской философии, историческую прогрессивную роль русской общественной мысли, затем следовало многозначительное указание на отсутствие талмудизма, присущего людям, могущим со свежей головой, со стороны разобраться в существе вопроса» ([31]).

В отличие от руководителей института, Центральный Комитет отнесся к сигналу Михалевича по-партийному. Письмо читали «большие товарищи» ([32]), с автором беседовали на Старой площади и, в конце концов, ему дали возможность выступить на дискуссии от имени народа. Михалевич не только разнес Александрова, но и предложил разделаться аналогичным образом с С.Л.Рубинштейном (вероятно, «талмудист» Рубинштейн провинился в том, что, будучи заместителем директора института,  без должного энтузиазма воспринял философские мысли представителя народа).

Критические замечания к учебнику, прозвучавшие в ходе дискуссии, в основном соответствовали «указаниям» Сталина. В.С.Кружков, ссылаясь на «указания», говорил о партийности философии, о том, что домарксистская философия — это философия мыслителей-одиночек, об объективизме языка книги, боевом духе марксизма. Остальные замечания привязаны к тексту учебника и не вносят в дело каких-либо принципиально новых моментов.

По словам Г.Ф.Александрова, Сталин обратил его внимание на отличие марксистской философии от прежних философских систем, как систем мыслителей-одиночек, которые не могли стать знаменем миллионов ([33]). Свидетельство М.Т.Иовчука звучит так: «Товарищ Сталин подверг критике книгу тов. Александрова по истории западноевропейской философии за книжный, абстрактный, небоевой подход к решению историко-философских проблем» ([34]). Б.М.Кедров в конце 80-х годов назвал некоторые замечания Сталина абсолютно правильными, а «объявление гегелевской философии аристократической реакцией на французский материализм и французскую буржуазную революцию конца XVIII века» глубоко ошибочным ([35]). Это свидетельство, по всей вероятности, относится к более раннему эпизоду — критике третьего тома «Истории философии» в 1944 году. В целом, имеющиеся факты не создают уверенности, что сталинские замечания — не миф.

На дискуссии Г. Ф. Александров избрал тактику признания и выявления причин собственных ошибок, но так и не смог преодолеть в себе доцента. В его речи не было недостатка в идеологических заклинаниях, интонация же оставалась «объективистской» и «академической». Академизм здесь был представлен ровно настолько; насколько это было возможно для советского философского начальника, но те компоненты, которые предназначались для выражения «боевого духа марксизма», отчетливо отделялись от философского материала — он упорствовал и не хотел смешиваться с этим «духом». Если здесь уместно слово «менталитет», то в менталитете Александрова умник никак не мог перестроиться в идеолога, хотя изо всех сил стремился это сделать. После беседы со Сталиным у Александрова возникла надежда на благополучный исход дискуссии — во всяком случае, беседа имела отеческий характер. «Когда в беседе с товарищем Сталиным я сказал, что поработаю над книгой год, может быть больше, товарищ Сталин мне сказал — не торопитесь, может бить и не один, может быть два года надо будет поработать,— свидетельствует Александров.— Когда я спросил товарища Сталина — надо ли работать над этой книгой, выйдет ли у меня, справлюсь ли я, он мне сказал: не торопитесь, выйдет» ([36]). Впоследствии вопрос о доработке отпал. 5 августа 1947 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о выпуске коллективной книги «История философии». Ее надо было написать за полтора года ([37]).

На дискуссии мнения о книге разделились. М.Б.Митин и П.Ф.Юдин (их способность чувствовать требования «партийности» всегда была непревзойденной) заняли по отношению к недочетам автора непримиримую позицию, но в идеологических обвинениях за рамки допустимого не вышли. Митин оценил книгу как «провал» в философской работе, хотя все знали о его письме в комиссию по Сталинским премиям, где он превозносил работу Александрова до небес ([38]).

Копия письма Митина была направлена в ЦК ВКП(б) вместе с резюме его выступления — так Институт философии попытался сообщить партии о беспринципности академика.

3.Я.Белецкий, повторяя основные положения своего письма Сталину (о письме никто не знал, или делали вид, что не знали), обвинял Александрова в идеализме и аналогичных прегрешениях. В проекте записки для Сталина, обобщающей итоги дискуссии, его выступление названо демагогическим. Более того, Белецкого пытались поймать на буржуазном объективизме, придравшись к его отказу критиковать Фалеса. «За что мы будем критиковать Фалеса? — спрашивал Белецкий.— За что мы будем критиковать Дидро? За то, что не был диалектиком. Да ведь он и не мог быть диалектиком. Он был представителем своего времени, опирался на знания своего времени, отражал интересы своего времени» ([39]).

Ведущей фигурой среди защитников Александрова был П.Н.Поспелов. Он посвятил свое выступление разбору отдельных положений книги, стремясь показать, что не все в ней так плохо. Вот тут-то опытный Юдин, делавший карандашные заметки по ходу дискуссии, записал поразительную по точности проникновения в замысел спектакля фразу: «Такие защитники только ухудшают дело. Они — лишены верного чутья, а руководствуются другими соображениями» ([40]). Среди защитников Александрова были также Б.М.Кедров, И.Н.Новинский, М.П.Баскин, П.Е. Вышинский, М.А.Дынник и другие. Некоторые из них, не имея возможности выступить, изложили свое мнение в письменном виде. Разумеется, никто, даже авторы рецензий, опубликованных в центральных журналах в 1946 году, не настаивал, что обсуждается «выдающийся труд по истории западноевропейской философии» ([41]). В целом, январское обсуждение учебника вышло за рамки историко-философских проблем и обнаружило серьезные коллизии в философском сообществе. К этому времени «группы интересов» вполне определились и среди московских обществоведов (прежде всего в Институте философии и на философском факультете Московского университета) шла тихая, но безжалостная война. Далеко не все полемические демарши могут быть выведены из логики групповой борьбы. В марксистской философии всегда было изрядно представлено и романтическое подвижничество. Оно вынуждало своих адептов воспринимать административно-политический диктат как внешний и поддающийся исправлению.

Вероятно, некоторые философы знали, что критика Александрова — жанр опасный. В 1939 году Е.П.Ситковский, «красный профессор» и видный политработник Красной Армии, написал рецензию на книгу Г. Ф. Александрова ([42]) — курс лекций, прочитанный в Московском университете марксизма-ленинизма и МИИФЛИ. В этой рецензии вскрывались недостатки книги. Ситковский показал рукописный текст своему учителю профессору И.К.Лупполу (вскоре расстрелянному). Луппол, как свидетельствует Ситковский, сообщил ему простую вещь: «Сегодня в газете напечатано, что на ваше место в ЦК партии назначен Александров, и будет неправильно политически, если Вы напечатаете эту рецензию. Не давайте ее, не лезьте в драку». Совет учителя оказался своевременным. Желание публиковать рецензию отпало. Однако Ситковский допустил серьезную ошибку, впрочем, весьма типичную для большевистских романтиков того времени. Он посоветовался с Ф.В.Константиновым, работавшим тогда в редакции «Правды». Константинов сказал: «Так большевики не поступают, это аморально. Дай эту рецензию мне, я никому ее не покажу, ни к кому она от меня не уйдет. Мне она нужна для ориентации» ([43]). Ситковский дал Константинову рецензию для ориентации и события стали развертываться в нежелательном направлении. «Федя (Ф.В.Константинов.— Авт.) отправил мою рецензию Александрову… — свидетельствует Ситковский.— Тут я первый раз подумал о том, что, конечно, придется мне сидеть за эту рецензию. Началась борьба, которая приняла тогда очень неприятные формы» ([44]).

Никакими другими сведениями об этой борьбе мы не располагаем, но, скорее всего, вопрос о рецензии уже потерял остроту, когда Ситковского неожиданно откомандировали на фронт, а там арестовали и отправили «к Абакумову» ([45]). Следует заметить, что вряд ли неопубликованная рецензия имела прямое отношение к аресту Ситковского. Вероятно, он, как работник Главполитуправления РККА попал в довольно многочисленную группу генералов и офицеров, арестованных в 1943 году. Но в любом случае сам факт его борьбы с Александровым и последующего ареста был известен многим из тех, кто участвовал в критике александровского учебника в 1947 году (Ситковский тогда был в лагере). Спокойное течение январской дискуссии было нарушено 3.А.Каменским, который не очень много рассуждал об ошибках Александрова, но зато резко и отчетливо поставил вопрос о свободе философского исследования. Каменский заявил о засилье бюрократизма и протекционизма в руководстве наукой и поставил под сомнение профессиональные способности начальства ([46]). Впоследствии, когда пришло время сведения счетов, ему отомстили за этот выпад.

В дискуссии принял заочное участие член ЦК, начальник Совинформбюро С.А.Лозовский. Он прислал текст своего выступления, где нанес удар заместителю Александрова М.Т.Иовчуку. «Когда я прочитал о том, что Иовчук сразу получил докторскую степень, причем до опубликования книги стал членом-корреспондентом Академии наук, меня очень заинтересовали габариты этого вундеркинда, который сразу же перескочил несколько стадий, обязательных для каждого научного сотрудника,— писал Лозовский.— Но оказывается дело просто. Заместители хвалят начальника, начальник хвалит и продвигает своих заместителей» ([47]). Так, исподволь, нашли общий язык будущие «космополиты».

Б.М.Кедров, защищая Александрова, выступил против М.Б.Митина. Сознательный антагонист митинского стиля в науке, пришедший в философию с опытом ученого-естествоиспытателя, Б.М.Кедров определил этот стиль следующим образом: «Дождись, пока твои ошибки повторит другой, и тогда смело, принципиально, бесстрашно критикуй свои собственные ошибки, повторенные другим, но не называй при этом свою фамилию» ([48]).

Январская дискуссия завершилась с «ничейным» результатом. В документе, направленном в ЦК ВКП(б), присутствовали как критические, так и положительные оценки книги. Пространно перелагались сталинские указания, которые должны были помочь Александрову «исправить имеющиеся недостатки и учесть все полезные замечания в дальнейшей работе над учебником» ([49]). Это предположение оказалось неоправданным.

 

Путь вниз

 

Январская дискуссия по книге Г.Ф.Александрова «История западноевропейской философии» осталась незавершенной. Было решено нанести более мощный удар по злосчастному учебнику и причины этой эскалации остаются не совсем понятными. Александров был и оставался последовательным проводником линии А.А.Жданова — во всяком случае, нет никаких сведений о противоположном, если не считать появившихся после дискуссии публикаций в западных газетах о самоотверженном философе, бросившем вызов партийной диктатуре: «Вашингтон Пост» (20 августа 1948 года) назвала Александрова «самым выдающимся советским философом». Решение повторить обсуждение было принято Сталиным исходя из каких-то тактических соображений. Новой дискуссией было поручено руководить самому члену Политбюро ЦК ВКП(б) А.А.Жданову. Решение это оказалось для философов шокирующим. 14 мая 1947 года директор Института философии Г.С.Васецкий сообщил новость ученому совету. На вопросы ошеломленных коллег он смог ответить лишь то, что в подготовке решения работники института участия не принимали ([50]).

Дискуссии планировалось придать общесоюзный масштаб и Управление пропаганды затребовало списки советских философов с указанием должности, ученой степени и звания. Такие сведения в институте были, поскольку ранее велась подготовка к Всесоюзному философскому совещанию. Примечательно, что в начале марта Васецкий обсуждал вопрос о философском совещании в ЦК ВКП(б) и тогда о новой проработке Александрова не упоминалось ([51]). Всего набралось около 160 философов — доцентов, старших научных сотрудников, кандидатов и докторов наук ([52]). Значительная часть этого контингента находилась на партийной работе. Какими критериями руководствовались при составлении списка — сказать трудно. По данным проведенного через год единовременного учета преподавателей общественных наук, в стране было 4836 преподавателей общественных наук, в том числе профессоров — 125 человек и 44 доктора наук ([53]). Разумеется, элиту советских философов составляли сотрудники Института философии. Практически все они присутствовали на дискуссии вместе с представителями научных учреждений Ленинграда, Киева, Минска и других городов страны.

Открывая дискуссию, А.А.Жданов сразу же заявил о необходимости вскрытия серьезных недостатков не только в учебнике Александрова, но и в положении дел на философском фронте. Попутно надо заметить, что в сочинениях эпохи перестройки и либерализации принято оценивать выступления А.А.Жданова как догматические, поверхностные и обскурантистские. Если дистанцироваться от оценок, то нельзя не признать яркость и точность его формулировок, свободу рассуждения и уверенность в оперировании материалом. Это проявляется даже в опубликованной стенограмме дискуссии. Участники обсуждения, которых трудно упрекнуть в симпатиях к «ждановщине», тоже подтверждают данное обстоятельство. «Речь Жданова произвела на участников дискуссии сильное впечатление,— пишет 3.А.Каменский— На фоне по преимуществу догматических выступлений ее участников она выгодно отличалась имманентностью хода рассуждения, претензией на крупномасштабные обобщения и глобальные формулировки, как бы выводящие методологию историко-философского исследования на новый и высокий уровень». При этом Каменский существенным образом корректирует свою оценку: «Первое впечатление было поверхностным и растаяло, как только появилась возможность... проанализировать текст в напечатанном виде» ([54]).

Обсуждение книги происходило уже не в конференц-зале Института философии, как это было в январе, а в ЦК ВКП(б) — симптом сам по себе многозначительный. Кроме Жданова на дискуссии присутствовали секретари ЦК ВКП(б) А.А.Кузнецов и М.А.Суслов. Обвиняемый опять признавал ошибки и каялся в объективизме, а попытки некоторых философов привести оправдательные аргументы выглядели уже совершенно наивными и беспомощными. Вообще, в полемике присутствовал отчетливый компонент недоразумения. Партия добивалась от философов вовсе не того, что они ожидали: не работы, а преданности. Интеллектуалы же проявляли принципиальность, не зная, как эту преданность выразить. В результате складывались ситуации курьезные и, одновременно, драматические. Например, в центре внимания диспутантов оказался М.П.Баскин, чье имя упоминалось на дискуссии столь же часто, сколь имена Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и критикуемого Александрова. Профессор М.П.Баскин развивал тогда социологическое направление в советской философии и был тесно связан с Г.Ф.Александровым еще со времени их совместной работы на философском факультете ИФЛИ ([55]). Совершенно непонятно, зачем Баскину, изрядно скомпрометированному своими рецензиями на учебник, нужно было дразнить гусей и активно вмешиваться в обсуждение ситуации: на философском фронте. Он мог бы промолчать, как это сделал П.Н.Федосеев (заместитель Александрова и главный редактор журнала «Большевик»); или вести себя скромнее. Наоборот, Баскин выступил с резким требованием свободы философского творчества. «Если мы пишем статью оригинальную, с определенным выражением мысли автора, выходящей за пределы установленных редакцией шаблонных норм,— сказал Баскин,— такая статья или не принимается, или еще чаще так редактируется, что все индивидуальное уничтожается, и, таким образом, все статьи выглядят одинаково» ([56]).

Такого рода ламентации были сопоставимы с гласом вопиющего в пустыне — дискуссия предназначалась вовсе не для того, чтобы преодолевать «шаблонные нормы». Если принять оценку Ждановым философии как «тихой заводи», где идут споры о том, насколько мышление может отстать от бытия, чтобы не обнаружить своей отсталости, то дискуссия стала водоворотом, взбаламутившим «философскую заводь». Вылезли наружу тайная вражда, зависть, подозрения. В стенограмме дискуссии исчерпывающе представлен диапазон философской аргументации. Как свидетельствует Б.М.Кедров, в опубликованном тексте отсутствуют какие-либо исправления, связанные с конъюнктурными соображениями. Сталин приказал, чтобы дискуссия была совершенно свободной и каждый мог говорить все, что считает нужным. Кедров пишет, что добился у Сталина разрешения на два исключения: он снял из текста речи А.К.Тимирязева «клеветнические выпады» против А.И.Иоффе, В.А.Фока, С.И.Вавилова и других физиков, а также полностью устранил из стенограммы выступление Аджемяна, который предлагал взять в союзники диалектического материализма православие в целях борьбы с Ватиканом ([57]).

Документы, хранящиеся в бывшем Центральном партийном архиве, содержат подтверждения, что без санкции Сталина в стенограмму не вносилось исправлений. 26 июля — ровно через месяц после окончания дискуссии — Б.М.Кедров написал письмо Жданову, где просил разрешения изъять из номера выступления Аджемяна, Бердника и Тимирязева. «Дискуссия» послужила тов. Аджемяну лишь поводом для того, чтобы пропагандировать в корне враждебные нам взгляды»,— писал Кедров ([58]). Бердник отклонялся им как душевнобольной, а речь Тимирязева Кедров назвал сплошным поклепом на передовых советских физиков ([59]).

Жданов не смог взять на себя решение данного вопроса и в письме к Сталину от 28 июля предложил речь Аджемяна не публиковать, как «враждебную марксизму-ленинизму галиматью», из речи Бердника устранить преувеличения и вредные выпады, а из речи Тимирязева убрать огульные обвинения против советских физиков ([60]). Так что свобода обмена мнениями в данном случае сверху не ограничивалась.

В эти июньские дни 1947 года в доме на Волхонке сложилась ситуация, во многом предопределившая направленность и исход политических преследований полуторами годами позже.

 

Человек, 1993, №1


[1] Деборин Абрам Моисеевич (1881 — 1963) — академик. В 1931 г. был подвергнут критике как «меньшевиствующий идеалист». В 40-е годы с философами дел практически не имел и занимался историей общественной мысли под покровительством вице-президента Академии наук В. П. Волгина.

[2] Митин Марк Борисович (1901— 1985) — академик, с 1930 по 1944 г. главный редактор журнала «Под знаменем марксизма», с 1939 по 1944 г. директор Института Маркса Энгельса Ленина (ИМЭЛ) при ЦК ВКП(б). Юдин Павел Федорович (1899 — 1968)— член-корреспондент АН СССР с 1939 г., академик с 1953 г. В 1938 — 1944 гг.— директор Института философии АН СССР.

[3] Иовчук М. Т. Создадим новые книги по общественным наукам//Культура и жизнь. 1946. 28 июня.

[4] Архив Российской Академии наук. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 55.  Л. 1В, 19. Далее:  АРАН.

[5] В Академии общественных наук при ЦК ВКП(б). Защита докторской диссертации по истории русской философии//Культура и жизнь. 1946. 20 ноября.

[6] Плимак Е. Г. «Ждановщина» и вопросы изучения русской общественной мысли и философии// Отечественная философия: опыт, проблемы, ориентиры исследования Вып. VI. Изживая «ждановщину». М.: Академия общественных наук при ЦК КПСС, 1991. С. 41.

[7] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 230. Л. 36 — 37.

[8] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 177. Л. 58.

[9] Российский Центр хранения и изучения документов новейшей истории. Ф. 17. Оп. 125. Д. 476. Л. 159. Далее: РЦХИДНИ.

[10] Ф. 629. Оп. 1. Д. 94. Л. 262.

[11] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 454. Л. 80.

[12] Там же. Л. 81.

[13] Там же. Л. 82.

[14] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 454. Л. 83.

[15] Там же. Л. 84.

[16] Там же. Л. 89.

[17] Там же. Л. 90.

[18] Djilas М. Conversations with Stalin. N. Y Brace and World Inc., 1962, P. 158.

[19] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 233. Л. 87.

[20] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 478. Л. 54—55.

[21] Там же. Л. 56.

[22] Там же. Л. 57.

[23] Там же. Л. 58.

[24] Там же. Л. 61.

[25] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 233. Л. 2.

[26] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 233. 140.

[27] Там же. Л. 22.

[28] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 234. Л. 24.

[29] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 235. Л. 40.

[30] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 478. Л. 2 — 5.

[31] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 478. Л. 4об.

[32] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 235. Л. 43.

[33] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 235. Л. 123.

[34] Там же. Л. 15.

[35] Кедров Б.М. Как создавался наш журнал// Вопросы философии. 1988. № 4. С. 93.

[36] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 235. Л. 123.

[37] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 617. Л. 73.

[38] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 478. Л. 24 — 25.

[39] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 478. Л. 114.

[40] APAH. Ф. 1636. Оп. 1. Д. 48. Л. 85.

[41] Баскин М. П. Выдающийся труд по истории западноевропейской философии// Вестник Академии наук СССР. 1946. № 10. С. 121 — 123; Баскин М. П. Рец. на кн.: Г. Ф. Александров История западноевропейской философии//Советская книга. 1946. № 5. С. 65 — 69; Вышинский П. Е. Научный труд по истории философии//Большевик. 1946. № 13 — 14. С. 65 — 79.

[42] Александров Г. Ф. Очерк истории новой философии на Западе. М.: Издание «Советской науки», 1939.

[43] Ситковский Е. П. «Работать собственной головой...»//Отечественная философия: опыт, проблемы, ориентиры,  исследования. Вып. VI. Изживая «ждановщину». М.: Академия общественных наук при ЦК КПСС, 1991. С. 5.

[44] Там же. С. 5—6.

[45] «К Абакумову» — означало арест органами госбезопасности. — Прим. ред.

[46] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 234. Л. 150.

[47] РЦХИДНИ. Ф. 7. Оп. 125. Д. 491. Л. 52.

[48] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 234. Л. 24.

[49] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 235. Л. 157.

[50] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 230. Л. 121.

[51] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 230. Л. 36, 93.

[52] АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 222. Л. 6 — 8, 10 — 14, 18.

[53] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 64. Л. 49.

[54] Каменский 3. А. Философская дискуссия 1947 года (преимущественно по личным воспоминаниям)//Отечественная философия: опыт, проблемы, ориентиры исследования. Выл. VI. Изживая «ждановщину». М.: Акад. обществ. наук при ЦК КПСС, 1991. С. 14.

[55] Более подробно научная деятельность М. П. Баскина в данный период рассмотрена в статье: Батыгин Г. С. Советская социология на закате сталинской эры//Вестник Академии наук СССР. 1991. № 10. С. 90 — 107.

[56] Дискуссия по книге Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии», 16— 25 июня 1947 г. Стенографический отчет//Вопросы философии, 1947, № 1. С. 160.

[57] Кедров Б. М. Как создавался наш журнал// Вопросы философии. 1988. № 4. С. 96 — 97.

[58] РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 492. Л. 37 (вторая часть дела).

[59] Там же.

[60] Там же. Л. 41 (вторая часть дела).