Батыгин Г.С., Козлова Л.А. Научная аттестация и формирование советского философского сообщества

 

Научная аттестация и формирование советского философского

сообщества в 1930-е и 1940-е годы

 

Г.С.Батыгин, Л.А.Козлова

 

 

Завершенная система воспроизводства знания, которую принято назвать «советским марксизмом», сложилась в 30-е годы.

Эта система знания представляет собой идейную химеру, пронизанную стремлением к уничтожению и одновременно конструированию призрачной реальности.

«Идея» не знает покоя, постоянно стремясь к какой-то непонятной «практике» и одновременно отвращаясь от нее.

Слово и дело не могут жить друг без друга, но и ужиться не могут.

Кажется, советский марксизм не столько философско-политическая доктрина, сколько своеобычный настрой ума, возникающий от безысходности идейного существования. Этот настрой невозможно объяснить репрессиями власти против науки, поскольку сама власть была в значительной степени научным и литературным произведением.

Особенность советской философии заключается как раз в том, что она была изначально интегрирована в систему воспроизводства власти и создавала ее сакрализованный текст. Удивительно, что преобразования текста (не обязательно постановлений партии) приводили к радикальным изменениям в политических и социальных реалиях.

Советская версия марксизма лишь кажется материалистической, непроницаемой и монолитной. Может возникнуть впечатление, что теоретическая мысль здесь застыла в оцепенении. Однако внутри нее всегда сохранялся выраженный мотив эзотеризма и «социальной алхимии» ­ преобразования вещества природы и общества на основе тайного знания. Даже в самые мрачные времена в общественных науках не прекращалось то, что в рассказах об ученых называют «творческим горением». (Чего стоит, например, судьба З.Я. Белецкого — одной из самых неординарных, но забытых фигур в марксизме сталинского периода, авторе экзотической леворадикальной версии социологии знания (1).

За идеологическими штампами, переполнявшими публикации по общественным наукам, довольно трудно угадать проблеск мысли. Здесь приходится читать между строк. Поэтому лучше писать историю социальных и политических идей как историю людей. Тогда можно увидеть, что советская общественная мысль соединяет в себе величайшую изощренность в построении риторических и мыслительных фигур, эзотерический лексикон, уникальное умение распознавать невидимые движения идейной атмосферы, пренебречь которыми мог бы позволить себе только дилетант. Но дилетантов тогда не было.

Догматизм и ортодоксия создавали своеобычный стиль теоретизирования, внутри которого, как и внутри любого канона, хватало места и для свободомыслия, и для школьного прилежания, и для плюрализма мнений.

Унаследованная от немецкого интеллектуализма приверженность категориям диалектики, дух отчаянного марксистского философствования, тесная связь с идеологией и политической пропагандой придавали идее-монстру неповторимое внутреннее очарование.

Кроме идей, исключительное значение для понимания философии сталинизма имеет история профессионального сообщества и научных учреждений, составляющих важный элемент системы «институционального плюрализма», включающей неформальное распределение власти, взаимодействие и борьбу интересов (2), которая оказала серьезное влияние на реформирование политического режима. В политическом тексте советского марксизма заметно влияние различных философских доктрин, далеко не материалистических (например, Ф. Нетеркотт показала исключительное значение платоновской утопии для формирования советской философской культуры (3)), многообразие школ, направлений, группировок и, конечно, «катакомбную» науку, не отраженную в журналах и монографиях, но создававшую нормы профессиональной коммуникации и производства знания, которые играли важную роль в реформировании режима.

Коммунистическая атака на систему преподавания общественных наук началась в 1918 г. Дело заключалось не столько в распространении марксизма и «перевоспитании буржуазной профессуры», сколько в установлении равного доступа к образованию и уничтожении каких-либо сословных привилегий, к числу которых, несомненно, относилась и привилегия быть образованным.

Замнаркома просвещения М.Н. Покровский составил тезисы, в течение полутора десятилетий определявшие политику режима в сфере высшего социально-экономического и политического образования.

Суть программы Покровского заключалась в бесплатности обучения; уничтожении дипломов как документального свидетельства привилегии (отныне дипломы не требовались для поступления в университет, равным образом, не выдавались при окончании университета), уничтожении ученых степеней, открытом конкурсе для замещения должностей на кафедре, выборности профессуры на срок не более 5 лет, коллегиальности управления как университетом, так и всеми его учреждениями, обязательном участии учащихся в управлении университетом, обязательном участии университетов в распространении «научного образования» среди широких масс, создании факультетов общественных наук для разработки и распространения идей научного социализма и ознакомления широких масс с переменами в общественно-политическом строе России, автономии университетов «в деле дальнейшей организации учебной части».

Последний пункт тезисов, по свидетельству М.Н. Покровского, был «изничтожен» В.И. Лениным, который «не выносил и мысли о каких бы то ни было буржуазных автономиях» (4, 5).

Хотя в начале 20-х годов в ни у высшего политического руководства (Ленина и Троцкого) ни в наркомате просвещения не было никаких программ реформирования общественных наук, цели были ясны: расформировать буржуазный профессорско-преподавательский корпус, введя принцип всероссийской конкурсной выборности преподавателей, а вместе с этим – ликвидировать буржуазные программы и лекционные курсы по общественным наукам, заменив их марксистскими. Это можно было бы сделать при наличии подготовленных преподавателей-марксистов, но таких практически не было.

Популярные версии марксизма, распространяемые через газеты и брошюры, приобретали форму паремий и пересказов, ­так сформировался причудливый «народный» стиль всего советского марксизма и системы политической грамотности.

Платоновский герой Пухов на вопрос о религии ответил: «Предрассудок Карла Маркса и народный самогон».

К концу 30-х годов каждый более или менее образованный марксист должен был знать наизусть основные формулы учения. Основные черты диалектического метода заключались в следующем: «1) Все находится в связи и взаимодействии; 2) все находится в движении и изменении; 3) количество переходит в качество; 4) противоречие ведет вперед» (6).

Нужно было знать и три основные черты марксистского философского материализма: «1) Признание материальности мира, признание того, что мир развивается по законам движения материи; 2) признание первичности и объективной реальности материи и вторичности сознания; 3) признание познаваемости материального мира и его закономерностей, признание объективной истинности научного знания» (7).

Изучение исторического материализма предполагало четкое уяснение трех особенностей производства: первая особенность состояла в том, что производство является базисом, определяющим характер все общественного и политического уклада общества; вторая особенность устанавливала определяющую роль производительных сил, и третья особенность характеризовала возникновение новых производительных сил т соответствующих им производственных отношений в недрах старого строя не в результате преднамеренной, сознательной деятельности людей, а стихийно, бессознательно, независимо от воли людей» (8).

С ноября 1938 г., когда было принято постановлении ЦК ВКП(б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП(б)», формирование единой системы философско-политического образования в СССР завершилось.

В постановлении энергично осуждалось «как дикость и варварство» пренебрежительное отношение к советской интеллигенции и предписывалось изучать основы марксизма-ленинизма во всех учебных заведениях, а также в многоступенчатой системе политического образования. В 1947 году в СССР действовало 60 тыс. политшкол, где обучалось 800 тыс. чел., а в 1948 году было уже 122 тыс. политшкол с числом обучающихся 1,5. млн чел. (9).

Положение философии и политической науки принципиально менялось. Это был уже не самодеятельный («рабфаковский») порыв к знаниям, а народное философствование, основанное на системе образовательно-политических институтов и несводимое к идеологическом диктату. «Овладение марксистско-ленинской теорией — дело наживное» — эта общеизвестная трактовалась как установка не преодоление заумных философских рассуждений, «жонглирования гегелевской терминологией» ­(аллюзия на «диалектиков»-деборинцев) и «создания там, где надо, новой философской терминологии, понятной и доходчивой для каждого советского интеллигента» (10).

Философия, таким образом, совмещалась с общенародной склонностью к философствованию и политической грамотностью, и профессиональное сообщество, занимая достаточно высокие этажи социальной иерархии, непосредственно соприкасалось с «профанным низом».

Лексикон философии и политической теории сводился к прецедентным текстам, паремиям и иносказаниям, обозначавших определенные фрагменты из сакрализованного корпуса первоисточников марксизма (с опубликованием ленинских «Философских тетрадей»  первоисточники приобрели завершенную форму).

Единство мира — в его материальности, движение — способ существования материи, ощущение — субъективный образ объективного мира, мышление — свойство высокоорганизованной материи и продукт общественного развития, от живого созерцания — к абстрактному мышлению и от него к практике, практика — критерий истины и узловой пункт познания, Иван — человек, Жучка — собака» — эти формулы составляли содержание курса философии, преподававшегося в 40-е годы и затем в течение 50 лет без существенных изменений.

В 30-е — 40-е годы сложился многочисленный корпус обществоведов. По данным Минвуза СССР в конце 40-х годов насчитывалось около 4800 преподавателей общественных наук, из них 963 философа, в том числе 7 докторов наук и 154 кандидата (11).

В вузах СССР действовало около 40 кафедр философии, диалектического и исторического материализма.

Обществоведы составляли политическую  элиту советского общества и, наряду с другими научными сотрудниками и преподавателями, занимали достаточно высокое положение в статусной иерархии.

Должностной оклад старшего научного сотрудника академического института или доцента в вузе составлял 3 тыс. руб., оклад доктора наук и профессора — 4-5 тыс. рублей. Доходы особенно активных профессоров исчислялись десятками тысяч рублей (с учетом совместительства и гонораров за публикации и лекции). Средний советский служащий зарабатывал тогда (до реформы 1947 г.) примерно 800 рублей в месяц, и даже «партноменклатура» не могла соперничать с философами по зарплате.

Сведения о «подавлении философии» в СССР должны быть скорректированы с учетом данного обстоятельства.

В определенном отношении 30-е годы представляют собой преодоление романтической экзальтации 20-х годов и восстановление иерархических социальных институтов. Собственно говоря, период «бури и натиска» 20-х годов оставлял мало места для общественных наук как научных дисциплин. Предполагалось, что «живое творчество масс» и, особенно, техника, которая приобретала подчас мифологические черты, заменят философию как исторически ограниченную, «буржуазную» форму знания. В этом отношении намерения Минина и Енчмена выбросить философию «за борт» находили широкий отклик среди новых интеллектуалов, в том числе в наркомате просвещения.

Университетская и академическая среда, где традиционно почитались дисциплинарная и статусная организация науки и научного сообщества, считалась новыми интеллектуалами если не враждебной, то подозрительной, во всяком случае, до 1929 г., когда марксисты Н.И. Бухарин, А.М. Деборин, М.Н. Покровский и В.М. Фриче стали академиками.

Первым законодательным актом, направленным на радикальную перестройку науки, был декрет Совнаркома от 1 октября 1918 г. «О некоторых изменениях в составе и устройстве государственных ученых и высших учебных заведений Российской Республики».

Этим декретом упразднялись ученые степени доктора и магистра, ученые звания адъюнкта и приват-доцента, отменялась иерархия профессорских званий – заслуженный, ординарный, экстраординарный, адъюнкт-профессор и доцент.

Всем лицам, самостоятельно ведущим занятия в вузах, автоматически присваивалось звание профессоров, остальным – преподавателей. Приват-доценты, проработавшие в этой должности не менее трех лет, также получали статус профессоров.

Можно предположить, что многократный рост количества профессоров сдерживался отсутствием пайка первой категории для университетских преподавателей (чтобы стать высокооплачиваемым «бурспецом», было необходимо работать в промышленности), а работа в университетах (особенно комвузах) считалась скорее видом духовного творчества, чем профессией.

В результате система высшего образования была разрушена — в значительной мере целенаправленно, — а изучение философии ограничивалось простоянным чтением брошюр Ленина, Бухарина, Троцкого и Преображенского.

Постоянные оклады преподаватели стали получать только в 1937 г., до этого получали только «почасовку».

Поворот советского режима к интеграции профессионалов в систему власти, наметившийся в отношении к «бурспецам» в 20-е годы, приобрел завершенные формы в конце 30-х годов, когда была реформирована система научных и учебных учреждений.

Восприятие специалистов как «попутчиков», типичное для троцкизма, сменилось идеей «народной интеллигенции». С 1926 по 1937 год количество научных работников возросло на 570%, инженеров и техников на 470%, агрономов – на 300%, работников культуры – на 500%. Значительно увеличилась доля секретарей региональных парторганизаций, имеющих высшее образование.

При этом сохранить рабочую квоту в контингенте выпускников вузов практически не удавалось, поскольку рабфаковцы, еще вчера умевшие только читать и писать, не могли освоить учебный материал. Это было характерно не только для неидеологических специальностей (техники, медицины, языкознания), но и для Институтов красной профессуры.

В конце 30-х годов и в 40-е годы положение интеллигенции приобрело форму позиционного конфликта между специалистами и «революционерами» ­ влияние троцкизма в массовом сознании оставалось существенным. Власть была на стороне «профессионалов». В. Данхем, следуя сменовеховской традиции, связывает это с формированием «среднего класса» и буржуазным перерождением коммунизма (12).

Действительно, сталинизм — это прежде всего вера в иерархию, контроль и отчетность, своего рода респектабельность. По Г. Федотову, опора Сталина – профессионалы, «знатные люди». «Сталин создает новый служилый класс, он находит социалистические стимулы конкуренции в чудовищно дифференцированной шкале вознаграждения, в личном честолюбии, в орденах и знаках отличия, в элементах новой сословности. Образуется новая аристократия: ученые, писатели, инженеры. Интеллигенция – с властью, как в XYIII веке», ­ пишет Г. Федотов (13).

В 1920-е годы ситуация была принципиально иной. Было бы значительным упрощением повторить тезис, что власть была против интеллигенции. Скорее, интеллигенты, которые были вынуждены возглавить социальные и политические преобразования в России, с недоверием относились к интеллигентам, не разделявшим их взглядов и партийных целей. Это отношение во многом определило и отношение власти к «буржуазной профессуре».

Постановлением 1918 г. устанавливался срок пребывания профессоров и преподавателей на своих должностях: те из них, у которых к 1 октября 1918 года истекал 10-летний стаж работы в данном вузе, а также те, у кого общий педагогический стаж составлял 15 лет, освобождались от занимаемой должности с 1 января 1919 года. Восстановиться в должности они могли лишь на основе всероссийского конкурса.

Штатные профессора переизбирались через 10 лет работы, преподаватели – через 7, сверхштатные профессора и преподаватели – через 5 лет.

Научные сотрудники утверждались только на 3 года и могли быть переизбраны лишь в особых случаях и всего на один год. Первые всероссийские конкурсы показали, что эксперимент по скорейшему расформированию профессорско-преподавательского корпуса не удался: заведующими кафедр преимущественно были избраны уволенные профессора. Более того, решающего обновления профессуры кафедр не произошло и в ходе перевыборной компании 1929 г.

Вплоть до 1934 года в СССР отсутствовала определенная система оценки научной квалификации преподавателя. Предполагалось, что преподаватель, особенно высокого ранга, обладает некоторыми «научными успехами», но критерии их оценки были весьма расплывчаты.

Ученая степень не являлась обязательной даже для профессорской должности.

Чтобы поднять научный уровень преподавателей, с 1925 года в стране был введена подготовка кандидатов наук через аспирантуру, где предполагалась публичная защита научной работы на Совете факультета. До защиты диссертаций дело пока не дошло, однако установление «сословных» различий в науке стало необходимостью.

Ученые степени и ученые звания были введены постановлением Совнаркома СССР «Об ученых степенях и званиях» 13 января 1934 года. В постановлении и прилагаемой инструкции  допускалось присвоение ученого звания доцента и профессора без предварительного получения соответствующей ученой степени, но на основании заслуг перед наукой (наличие научных работ) или народным хозяйством. Такое допущение предоставляло широкие возможности занимать должности профессоров, доцентов и заведующих кафедрами лицам не имеющим ученых степеней и даже высшего образования.

Только в Постановлении Совнаркома СССР от 20 марта 1937 г. «Об ученых степенях и званиях», в основных пунктах  повторявшем предыдущее, указывалось, что звание профессора присваивается лицам, имеющим ученую степень доктора и ведущим основную преподавательскую или руководящую исследовательскую работу в вузах или научно-исследовательских учреждениях (14).

Конституирование аттестационной системы в философии, как и в других социальных науках, осложнялось странностью соединения идеологического, пропагандистского текста философии и профессиональной научной экспертизы.

Разделение коммунистических вузов и вузов нормальных (технических, медицинских, сельскохозяйственных) было оправдано как раз несовместимостью философии и науки.

В начале 20-х годов социально-философские дисциплины в том виде, в каком они были представлены в дореволюционных вузах, казались наиболее опасными для большевистской идеологии. Уже с 1919 г. началась их активная и полная реорганизация. Попытка изменить учебные курсы, отстранив от преподавания буржуазную профессуру, не удалась, даже в Институтах красной профессуры буржуазная прослойка продолжала составлять заметную часть выпускников. Тогда приняли решение расформировать учебно-образовательные институции, в которых преподавались социально-философские дисциплины.

Так в 1919 г. возникли Факультеты общественных наук (ФОНы), заменившие  университетские и вузовские факультеты социально-гуманитарного профиля.

Преподавание в ФОНах осуществлялось по специальным общеобразовательным программам, одинаковым для вузов любого профиля, но несколько расширенным для ФОНов и включавшим разделы по основам марксистского знания («политминимум»). Программа минимума по общественным наукам была направлена на изучение развития общественных форм, исторического материализма, истории пролетарской революции, политического строя РСФСР, организации производства и распределения в РСФСР. 

Позже по указанию В.И. Ленина в программы ФОНов был включен раздел о плане ГОЭЛРО. Фактически на этих факультетах преподавались основы политической грамоты — направление, ставшее доминирующим в 30-е годы. Положение усугублялось тем, что для специфических фоновских программ не нашлось профессиональных лекторов. К чтению лекционных курсов по разнарядке партийных организаций привлекались «подготовленные марксисты» из числа партработников. В Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) работала специальная комиссия, ведавшая учетом и распределением лекторов по вузам.

Образовательной деятельностью в сфере общественных дисциплин функции ФОНов не ограничивались. В 1924 году при ФОНе 1-ого МГУ была создана Российская ассоциация научно-исследовательских институтов по общественным наукам (РАНИОН), поначалу включавшая шесть институтов – экономики, советского права, языковедения и истории литературы, археологии и искусствознания, философии, экспериментальной психологии, институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока. Позже в состав РАНИОН вошли институты этнических и национальных культур народов Востока, землеустройства и переселения, сельскохозяйственной экономики.

Создание ассоциации институтов во многом было обусловлено нехваткой марксистских кадров и необходимостью контролировать и координировать деятельность общественнонаучных подразделений. В функции РАНИОН входила организация и проведение научных исследований, связанных с потребностями хозяйственной и государственной жизни страны, подготовка научно-преподавательских кадров, пропаганда  марксистских знаний в области обществоведения, координационно-методическая работа.  Ассоциация существовала до 1929 года. Работу ФОНов предполагалось завершить в 1924-1925 года, но они, не имея замены, просуществовали до 1929 года.

В 1930-1931 годах  произошли радикальные изменения и в политической системе общества и в статусной организации философии и общественных наук. В этот период проводится отраслевая реорганизация вузов.

Согласно постановлению ЦИК и СНК СССР  от 13 января 1930 года «О подготовке технических кадров народного хозяйства» и постановлению ЦИК и СНК СССР от 23 июля 1930 года «О реорганизации высших учебных заведений, техникумов и рабочих факультетов» (15). Началась «коренная перестройка системы учебных заведений, подготовляющих кадры пролетарских специалистов». Предполагалось поднять подготовку кадров на высокий уровень, отвечающий требованиям социалистической реконструкции народного хозяйства. В первую очередь это должны были быть специалисты инженерно-технического, строительного, механико-машиностроительного, технологического, сельскохозяйственного и других промышленно-хозяйственных  профилей.

Вузы и втузы страны приписывались к соответствующим наркоматам и ведомствам.

Факультеты многопрофильных высших учебных заведений университетского типа реорганизовывались в самостоятельные отраслевые учебные заведения и переходили в систему соответствующих хозяйственных наркоматов.

Выделение из университетов технических, точных и естественнонаучных факультетов привело к тому, что к концу компании 10 из 18 университетов страны распались.

С 1930 года многие факультеты гуманитарного профиля были выведены из состава университетов и реорганизованы в самостоятельные институты. Так, например, образовались Московский институт истории, философии и литературы (МИФЛИ), Ленинградский институт истории, философии и литературы (ЛИФЛИ).

Однако судьбу окончательного выведения общественных наук из университетов решило постановление СНК СССР, принятое 13 июля 1931 года и определившее профиль государственных университетов. Согласно этому постановлению, университеты приобретали сугубо технический профиль и становились средоточием подготовки научно-исследовательских и преподавательских кадров по естественным и физико-математическим специальностям. Социально-гуманитарные дисциплины были окончательно выведены из университетов и вернулись туда только в конце 30-х годов.

В середине 30-х годов специалисты по философии и социально-гуманитарных дисциплинам обучались в Институтах красной профессуры – экономики, истории, философии, литературы и языка, советского строительства и советского права, мирового хозяйства и мировой политики, а также аграрном и институте подготовки кадров; в Коммунистической академии, в педогогических вузах институтах Академии наук СССР.

В период отраслевой реконструкции высшего образования главную роль играли технические науки, привязанные к соответствующим наркоматам и отраслям народного хозяйства. Видимо, этим определяется тот факт, что ведущая роль в создании гратификационной системы в период 1933-1934 годов перешла в руки Всесоюзного комитета по высшему техническому образованию (ВК ВТО) под председательством Г.М. Кржижановского.

Так создавалась статусная организация науки, соответствующая административно-политической системе тоталитарного общества. Такая организации, основанная на централизованном распределении ресурсов и возможности мобилизации ресурсов на определенном направлении исследований показала высокую эффективность в сфере научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, но в философии и в общественных науках такая политика не могла не привести к формированию «философского фронта» под руководством Управления пропаганды.

Основное значение приобрел вопрос о составе руководства. В целом, реорганизация науки в 1930-е годы и, в частности, введение ученых степеней и званий непосредственно связывались с народно-хозяйственными планами. Процедура научной гратификации контролировалась Высшей аттестационной комиссией при Всероссийском комитете по высшему техническому образованию, в ведении которого находилась в первую очередь прикладные, технические отрасли знания.

Советская философия 1930-х годов представляет собой внутренне контаминированное образование.

С одной стороны, сохранялась тенденция к эзотерическому философствованию в профетическом стиле, эталоны которого явлены Троцким и Бухариным.

Роль «куратора» интеллигенции и ученых в партии традиционно выполнял Бухарин. В частности, ему удалось решить исключительно сложную проблему налаживания диалога с академическим сообществом, и создать видимость приобщения И.П. Павлова к коммунистическим идеям. Павлов был категорически против приема в академию большевиков Бухарина, Фриче, Покровского и Деборина, но Бухарин ему понравился, в частности, тем, что знал наизусть латинские наименования 300 бабочек и держал дома, в Кремле, хорошую орнитологическую коллекцию.

С другой стороны, философия превращалась в планомерно организованное бюрократическое предприятие, где доминирующую роль играл аппарат.

Система аттестации научных кадров была необходимым звеном рационализации науки и модернизации общества.

Партия как центральный штаб этого процесса относилась к философии двойственно, не имея возможности определить ее по ведомству пропаганды или по ведомству науки. Этот позиционный конфликт нашел косвенное отражение в одновременном подчинении философии двум управлениям (отделам).

Таким образом, философия осталась как бы на обочине статусной организации науки. Знаки ученого отличия в философии и общественных науках преимущественно приваливались на основании заслуг на идеологическом фронте или за народно-хозяйственную деятельность, то есть отличались выраженным номенклатурным характером.

Такому положению способствовала еще и некоторая ущемленность общественных наук со стороны высших аттестационных органов науки и образования, отдававших приоритет точным и естественным наукам, приближенным к производству.

В середине 1930-х годов лидирующее положение в системе научной гратификации заняла Всероссийская комиссия по высшему техническому образованию (ВК ВТО).

Философии какое-то время пришлось доказывать свою равноправность с техническими и другими прикладными науками в сфере научно-педагогической аттестации. В частности, процессуально это выразилось в противостоянии Комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями ЦИК СССР (Ученого комитета), в ведении которого находились главные учебные заведения социально-гуманитарного профиля, и ВК по ВТО.

Результат противостояния ВК ВТО и Ученого комитета при ВЦИК, несомненно, сказался на  социально-статусном положении философии и социальных наук в целом и профессиональном сообществе обществоведов, в частности. В ведомстве Ученого комитета в 30-е годы находились все основные научно-учебные заведения социально-гуманитарного профиля – Коммунистическая Академия с входящими в нее Институтами красной профессуры, Академия наук СССР (16).

8 апреля 1933 года состоялось совещание комиссии Ученого комитета по рассмотрению проекта постановления Совнаркома СССР «Об ученых степенях и ученых званиях».  Им руководил заместитель председателя Ученого комитета Ю.М. Стеклов, присутствовали  председатель Ученого комитета  нарком А.В. Луначарский, а также его члены Коркмасов, Воробьев, Тер-Оганезов, Островитянов; от Академии наук СССР – Фрумкин и член Научного совещания Бессонов. Проект постановления разработал ВК по ВТО.  Собрание признало проект «недостаточно разработанным, неполным, исходящим из неверных установок» и просило СНК СССР создать специальную комиссию или специальное совещание по доработке постановления, включающие все заинтересованные ведомства, в частности, Ученый комитет ЦИК СССР, Академию наук СССР, Комакадемию. В резолюции записано также, что в случае отказа создать соответствующий орган Ученый комитет оставляет за собой право представить в СНК параллельный проект (17). Этот проект был разработан, но во внимание не принят (18). В связи с этим обращением председатель Совнаркома В.М. Молотов предложил Кржижановскому и Луначарскому создать комиссию под председательством последнего для обсуждения выдвинутого проекта. Комиссия разработала новую версию, которая была представлена в Совнарком СССР 2 июня 1933 года за подписями Луначарского и Кржижановского.

Всесоюзный комитет по высшему техническому образованию внес в СНК свой проект постановления, радикально отличавшийся от обсуждавшегося и исправленного. Во второй проект (в отличие от первого) ВК по ВТО вообще не включил Ученый комитет в качестве органа, уполномоченного присуждать ученые степени и ученые звания даже в подведомственных ему учреждениях. Обсуждение было назначено на 16 октября 1933 года. По просьбе Ученого комитета Совнарком включил в заседание по обсуждению второго проекта постановления ВК по ВТО его представителей – И.И. Шашкова (ответственный секретарь Ученого комитета), В.Т. Тер-Оганезова и М.А. Савельева. Проект рассматривался дважды и, несмотря на сопротивление представителей Ученого комитета, был окончательно утвержден 13 января 1934 года в редакции, исключавшей участие в аттестационной деятельности Ученого комитета и дававшей широкие полномочия ВК по ВТО и наркоматам соответствующих ведомств.

В общих положениях постановления ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР «Об ученых степенях и званиях» устанавливались две единые для науки и образования ученые степени – кандидата и доктора наук, а также следующие ученые звания: ассистент (для научно-исследовательских учреждений – младший научный сотрудник), доцент (для научно-исследовательских учреждений – старший научный сотрудник), профессор (для научно-исследовательских учреждений – действительный член).

Ученые степени определяли научную квалификацию данного лица с точки зрения его специальности, объема знаний, степени самостоятельности его научной работы и научного значения последней.

Ученые звания определяли должностную научную функцию (педагогическую или научно-исследовательскую), причем звание ассистента, не предполагавшее обязательной ученой степени, являлось предварительной ступенью для получения ученой степени и научного звания (19).

Для получения ученой степени кандидата наук требовалось следующее: успешное окончание аспирантуры или «сдача соответствующего испытания», публичная защита кандидатской диссертации, которая должна была показать общие и специальные знания в области данной дисциплины, а также способность диссертанта к самостоятельному научному мышлению.

К получению ученой степени доктора наук предъявлялись следующие требования:  иметь ученую степень кандидата наук, защитить докторскую диссертацию, показывающую самостоятельную исследовательскую работу с нерешенными проблемами,  либо  с «теоретическими обобщениями по кругу еще не обобщенных проблем, либо с постановками крупных проблем, представляющих значительный научный интерес».

К пункту об ученых степенях имелось два примечания: к публичной защите докторской диссертации допускались лица, не имеющие ученой степени кандидата наук, но известные учеными трудами, открытиями или изобретениями; ученую степень доктора наук можно было получить и вовсе без защиты диссертации лицам, известным в мировой науке выдающимися достижениями. Фактически они снимали защиту диссертации в качестве обязательного условия для присвоения ученой степени.

Этим примечанием широко пользовались для обоснования присуждения ученой степени без защиты диссертации. Требования к присвоению ученых званий были следующими: звание ассистента (младшего научного сотрудника) присваивалось лицам, успешно окончившим аспирантуру и ведущим научную или образовательную работу; звание доцента (старшего научного сотрудника) могло быть присвоено лицам, имеющим ученую степень кандидата или доктора наук и ведущим педагогическую или научную работу под руководством профессора (действительного члена); звание профессора (действительного члена) присваивалось лицам, имеющим ученую степень  доктора наук, ведущим руководящую научную или педагогическую работу с доцентами или старшими научными сотрудниками.

Здесь же оговаривалось, что предъявляемые требования вступят в силу только с 1 января 1936 года: «Установить, что с 1 января 1936 года на должность профессора (действительного члена) и доцента (старшего научного сотрудника) ВУЗов, ВТУЗов и научно-исследовательских учреждений могут зачисляться только лица, имеющие соответствующую степень: доктора или кандидата наук» (20).

Этот двухгодовой «тайм-аут» был широко использован для присуждения ученых званий без защиты диссертаций всем научным и педагогическим деятелям, проявившим себя за годы советской власти.

О порядке присуждения ученых степеней и ученых званий написано следующее: звание ассистента (младшего научного сотрудника) присуждается на основе решения совета ВУЗа или научно-исследовательского института; звание доцента (старшего научного сотрудника) и ученую степень кандидата наук присуждалось научными советами ВУЗов или институтов и утверждалось квалификационными комиссиями Наркоматов (решение Наркомата в месячный срок можно было опротестовать в ВАКе ВК по ВТО ЦИК СССР); звание профессора (действительного члена) присуждалось на основе решений советов ВУЗов и научно-исследовательских институтов и квалификационных комиссий Наркоматов и утверждалось ВАКами Наркомпросов и Наркомздравов Союзных республик.

Об институциях, уполномоченных вести защиты диссертаций на соискание ученых степеней, а также об организации, утверждающей «особый список» таких институций, записано:  «Публичная защита диссертаций на ученую степень производится в Академии наук СССР, Коммунистической Академии СССР, Академиях наук Союзных Республик, Академии сельскохозяйственных наук им. Ленина, а также в отдельных Вузах и научно-исследовательских Институтах по особому списку, утвержденному ВК по ВТО при ЦИК СССР совместно с Наркомпросами и Наркомздравами Союзных Республик» (21).

В постановлении «Об ученых степенях и званиях» нет ни слова о ведомстве Ученого комитета, кроме Коммунистической академии, в которое входили основные институты социально-гуманитарного профиля. Постановление на следующий день было опубликовано в «Известиях» и вступило в силу. Однако Ученый комитет продолжал бороться за права своего ведомства.

14 января 1934 г. и.о. председателя Ученого комитета Ю.М. Стеклов рассылает ряд писем с требованием восстановить справедливость. Обращаясь в Консультационный подотдел ЦИК СССР, Стеклов пишет: «В этом постановлении совершенно позабыт Ученый комитет и подведомственные ему научные и учебные учреждения, за исключением одной Комакадемии, которой предоставлено право самостоятельного присуждения ученых степеней и званий. Авторы постановления совершенно упустили из вида существование огромного числа научных и учебных учреждений, подведомственных Ученому Комитету, но не подведомственных ни Комакадемии, ни какому-либо народному комиссариату просвещения союзной республики. Стоит назвать такие учреждения, как 8 институтов Красной Профессуры, 12 институтов марксизма-ленинизма и их подготовительные отделения, 2 востоковедных института и т.д. и т.п. и ряд научных учреждений, входящих в систему Ученого Комитета. Совершенно очевидно, что ни компетенция Комитета по высшей технической школе при ЦИКС, ни компетенция отдельных Наркомпросов союзных республик не распространяется на эти учреждения Всесоюзного и преимущественно гуманитарного  характера, которые входят в систему Ученого Комитета» (22). Стеклов просил предоставить УК в отношении подведомственных ему учреждений те же права, которыми располагали ВК по ВТО и Наркомпросы республик по отношению к техническим учреждениям. Письма аналогичного содержания Стеклов выслал в адрес Совнаркома, Юридического подотдела ЦИК СССР, лично заместителю председателя Совнаркома СССР В.М. Куйбышеву (23).

Требования Ученого комитета получили частичную поддержку в следующем документе, утвержденном Совнаркомом СССР 10 июня 1934 г. – «Инструкции Комитета по высшему техническому образованию ЦИК СССР о порядке применения постановления СНК СССР от 13 января 1934 г.» (24). В инструкции, в частности, зафиксировано разделение полномочий между организациями и ведомствами, ответственными за присуждение ученых степеней и званий.

Так, ученые степени в области и социально-гуманитарных наук могли присуждать Квалификационные комиссии Наркомпросов  союзных республик, Президиум Академии наук СССР  (и Академий наук Союзных республик), Президиум Комакадемии. Присуждать ученые степени по философии имели право только две последние инстанции. В отношении ученых званий в инструкции указывается: «Ходатайства о присвоении ученых званий подаются учебным заведениям или НИИ, где работает соискатель». К этому параграфу имеется примечание, определяющее роль Ученого Комитета в присуждении ученых званий в области социально-гуманитарных дисциплин: «Комитет по заведыванию учеными и учебными заведениями ЦИК СССР утверждает в ученых званиях по подведомственным ему научно-исследовательским институтам и высшим учебным заведениям» (25).

В документе имеется параграф, свидетельствующий о временной необязательности защищать диссертацию, чтобы при достаточном стаже работы или наличии трудов, «соответствующих диссертации» получить ученое звание. Таким образом устанавливался неопределенный период «межвременья», когда можно было занимать высокий должностной статус, не имея соответствующей научной квалификации: «Впредь лица, утверждаемые в ученом звании, имеющие достаточный стаж научно-исследовательской или педагогической работы, но не имеющие научных трудов, соответствующих диссертации, утверждаются временно исполняющими обязанности с указанием определенного срока для защиты диссертации. До истечения этого срока они пользуются всеми правами, связанными с ученым званием» (26).

Таким образом, в 1933-1935 годах была создана гратификационная система в сфере философских дисциплин.

Ученые степени по философии могли присваивать Президиумом АН СССР и Комакадемии, а утверждать – Квалификационные комиссии Наркоматов; ходатайства о присвоении ученых званий специалистам-философам рассматривались в вузах и научно-исследовательских институтах, утверждались Ученым Комитетом. Но последнее обстоятельство имело отношение лишь к подведомственным УК подразделениям философского профиля, все же остальные по-прежнему находились в ведении ВК по ВТО и наркоматов, в которых, как известно, специалистов по философии не было. В Государственном архиве РФ имеются выписки из протоколов заседаний ВАКа ВК по ВТО за 1934 г., подписанные Г.М. Кржижановским, в которых отклоняются ходатайства об утверждении ученых званий профессоров и доцентов по диалектическому материализму (истории СССР, истории ленинизма, политэкономии, всеобщей истории и т.д.) из неподведомственных УК учреждений (27).

Мотив один и тот же – «за отсутствием научных работ, соответствующих диссертации на ученую степень». Научных работ и диссертаций по философии тогда действительно было мало.

Несмотря на непроработанность гратификационной системы, а может быть, и благодаря этому, в первые годы после ее легитимации в философских подразделениях наблюдался бурный должностной рост при фактическом отсутствии кандидатских и докторских защит.

Э.Б. Генкина, выпускница Институт красной профессуры, вспоминала: «Многие икаписты первых выпусков, когда диссертация еще не была обязательна, публиковали большие и серьезные исследования,... но никаких диссертаций – ни кандидатских, ни докторских – не защищали, а стали крупными учеными, сначала действительными членами Комакадемии, с одновременным присуждением докторской степени, а потом членами-корреспондентами и академиками» (28).

До конца 1934 г. высшими аттестационными органами не было утверждено ни одного профессорского звания по социальным и гуманитарным наукам даже несмотря на  широко использовавшуюся (с 1933 года) оговорку: «Допустить к исполнению обязанностей профессора с обязательством защиты (в 1934 году стали писать «представления». – Л.К.) до 1 января 1936 г. специальной диссертации на ученую степень доктора» (29).

Тем не менее на май 1933 и на апрель 1934 года в Институт красной профессуры философии с общей численностью административного и преподавательского состава 61 человек работал 31 профессор и 23 доцента и ассистента (30).

На 1 января 1947 года самым распространенным возрастом профессоров по общественно-политическим и философским дисциплинам (53%) было 40-49 лет; известно также, что на этот момент 89,2% кадров указанного профиля закончили вузы после 1924 года (31).

Присвоенные решением вуза звания профессора или доцента философии отражали выполняемую производственную функцию  (и обеспечивались соответствующей повышенной оплатой), но чаще всего не соответствовали уровню научной компетентности работника, не имевшего ученой степени кандидата или доктора наук, а порой и законченного высшего образования.

Сложилась парадоксальная ситуация: в системе вертикальной мобильности в науке предложение значительно превысило спрос.

В 1935 году среди преподавателей Институтов красной профессуры появились профессора и доценты по кафедрам философии, чьи ученые звания были утверждены Ученым комитетом: доценты О.С. Войтинская, Я.Н. Секерская, А.А. Цимбалист, Б.Ю. Сливкер (32); профессора М.Н. Корнеев, М.Д. Каммари, В.Ф. Берестнев, Е.П. Ситковский, Ф.В. Константинов (все «с обязательством представить диссертацию на ученую степень доктора к 1/1-1937 г.»), А.М. Деборин, В.Ф. Асмус, Н.И. Челяпов (по кафедре истории социальных учений), П.Ф. Юдин, И.К. Луппол, М.Б. Митин (33)

Ученые степени кандидата или доктора философии в рассматриваемый период чаще всего присваивались без защиты диссертации (или с обязательством ее представить); в случае, когда звание профессора (или даже должность) уже присвоено, ученая степень доктора, а иногда кандидата и доктора, присуждалась как бы «вдогонку», – поскольку этого требовали нормативы и статус ответственного  должностного лица (34).

Главным образом последнее относится к высокопоставленным чиновникам, работавшим в науке, образовании или партийно-идеологических органах, служебное положение которых «притягивало» к себе и другие регалии.

Нами изучены биографические данные профессоров и преподавателей философии, которые в исследуемый период работали в Институтах красной профессуры (философии, истории, экономики,  советского строительства и советского права, мирового хозяйства и мировой политики, литературы и языка, подготовки кадров, Ленинградском отделении ИКП) и Институте философии Ленинградского отделения Комакадемии – всего 51 человек.

Из них в 1933-1935 годах 32 человека занимали должности профессора или заведующего кафедрой, 1 работал в должности доцента, 8 – в должности преподавателя и 10 человек  были лекторами или руководителями семинаров.

Из архивных материалов следует, что лекторами и руководителями семинаров тогда чаще всего работали по совместительству лица, которые по основной должности были профессорами или преподавателями. 48 преподавателей имели высшее образование, 3 – незаконченное высшее и 1 вообще не учился в каком-либо учебном заведении: в анкетной графе написано «самообразование». Три профессора с незаконченным высшим образованием совмещали преподавание в ИКП с ответственными постами: заместителя директора ИКП философии, заведующего Отделом журнала «Под знаменем марксизма», преподавателя Военной академии им. Фрунзе; преподаватель с самообразованием занимал должность доцента.

Большинство преподавателей с высшим образованием получили его в Институтах красной профессуры, причем, как правило, завершили учебу в 1928-1932 годах. 13 человек закончили другие высшие учебные заведения: комвузы, Томский, Белорусский, Киевский, Свердловский университеты, Педагогический университет  им. Герцена; трое учились за границей – в Парижском, Софийском и Колумбийском университетах.

Из 32 человек, работавших в должности профессора или заведующего кафедрой, только 9 имели ученое звание профессора, утвержденное Ученым комитетом. Как свидетельствуют архивные источники, это произошло в 1935 году. 7 человек имели официально утвержденное звание доцента, 35  – не имели ученого звания.

Среди профессоров и доцентов, преподававших в ИКП и Институте философии ЛОКА, в 1933-1935 гг. не было ни одного кандидата иди доктора наук. Профессорство и доцентство фактически имели статус должностей, а не ученых званий.  Только в 1940 г. в Институте философии АН СССР состоялись «нормальные» защиты докторских диссертаций В.Ф. Асмуса и затем Б.Э. Быховского по истории философии.

 

Литература


  1. Батыгин Г., Девятко И. Дело профессора З.Я. Белецкого: Эпизод из истории советской философии // Свободная мысль. 1993. № 11. С. 87-102.
  2. Hough J., Fainsod M. How the Soviet Union is governed. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1980. P. 520.
  3.  Нетеркотт Ф. На исходе ранней советской философской культуры: «Государство» Платона в большевистской утопии / Пер. с англ. Н.Я. Мазлумяновой // Социологический журнал. 1999. № 3/4.
  4. Цит. по: Чанбарисов Ш.Х. Формирование советской университетской системы (1917-1938 гг.). Уфа: Башкирское книжное издательство, 1973. С. 98.
  5.  Краткий философский словарь / Под ред. М. Розенталя, П. Юдина. М.: Госполитиздат, 1939. С. 147-148.
  6. Краткий философский словарь / Под ред. М. Розенталя, П. Юдина. М.: Госполитиздат, 1939. С. 153.
  7. О диалектическом и историческом материализме (из IV главы «Истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)») // Под знаменем марксизма. 1938. № 11. С. 13—19.
  8. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 492. Л. 172.
  9. По-большевистски овладеть марксизмом-ленинизмом // Под знаменем марксизма. 1938. № 11. С. 39.
  10.  ГАРФ. Ф. 9396. Оп. 13. Д. 23. Л. 67.
  11. Dunham V. In Stalin’s time: Middle class values in Soviet fiction. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. P. 4.
  12. Федотов Г.П. Сталинократия // Федотов Г.П. О святости, интеллигенции и большевизме: Избр. статьи. Спб.: Изд-во Санкт-Петербургского унниверситета, 1994. С. 131-132.
  13. Об установлении общего научного минимума, обязательного для преподавания во всех вузах РСФСР // Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского Правительства РСФСР. М.: Изд-во народного комиссариата юстиции. 1921. № 19.
  14.  Материалы по реорганизации вузов, втузов, техникумов и рабфаков СССР. М.: Госполитиздат, 1930.
  15.  ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 742. Л. 3.
  16.  ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 887. Л. 10.
  17.  ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 8-10.
  18. ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 4.
  19.  ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 5.
  20.  ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 5.
  21.  ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 41.
  22.  ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 65-67.
  23. ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 65-67.
  24. ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 65-67.
  25. ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 854. Л. 65-67.
  26. ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 2446.
  27. Генкина Э.Б. Воспоминания об ИКП // История и историки. Историографический ежегодник. 1981. М., 1985. С. 262.
  28. ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-126.
  29. ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 727. Л. 6, 11.
  30. Синецкий А.Я. Профессорско-преподавательские кадры высшей школы СССР. М.: Гос. изд-во «Советская наука», 1950. С. 119.
  31. ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 17. Л. 30, 37, 55, 56].
  32. ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Д. 2446. Л. 41, 56
  33. По данным А.Я. Синецкого,

за год, начиная с 1934 года, ученая степень доктора наук присуждена 112 человекам,

из них 91 –  без защиты диссертации;

за 1934-1936 годы эту ученую степень получили 345 чел.,

из них после защиты всего 67 чел.;

в 1937 году она присвоена 460 чел.,

из них 277  после защиты докторской диссертации [21, с. 88].