Школа переводчика, мастер-класс


Влагая в душу образ слова 

Вообще человеческий ум может 
только одно – переводить.                               
                                                                      Август Шлегель


    Перевод упражняет мысли, развивая ум и душу. Природа жанра бьется в пульсе ритма, который задан первичным ощущением, спонтанным считыванием. Реакция инстинкта едва ли не самый верный показатель так называемого предощущения, которое само есть не что иное, как накопитель ассоциативных образов, выстраиваемых вызревшей идеей в стройность замысла. Главное в этом процессе, едва контролируемом психикой, видение целою картины в насыщенном эмоциональном наполнении. Понимание жанра переводчиком - прежде всего мыслится и видится как темп и скорость посыла, угол подачи. Речь о "жанре" верной ноты. Книга пристрастий сама определяет нишу комфорта. А так как все это "растет" на древе писательской памяти, то и графический образ его раскидистого и корневого начала, скажем, в "Избранных местах из переписки с друзьями" Гоголя дает в известном смысле, ключ к загадке русской души, её неповторимости в самости характера. Навострив слух, иноземный переводчик Гоголя может и не пропустить в ней основного, главного, существенного - напевности изложения. Движимый спиралью совершенства, искус обретения искового сопрягает абсолют в понимании свойств вещей и предметов с абсолютом в достижении цели как... дистанции времени с проблемой "невесомости", культурой распределения объемов, пропорций, красок, оттенков. 
    Искусство постижения смысла методом вычитания, как известно, не ограничилось. Огранка этого самого смысла, став краеугольным камнем высокого ремесла, потребовала душевных затрат ото всех, кто прикоснулся к слову, орнамент которого сродни венцу воображения. Художественная форма произведения подобна "потекам" разновидностей общественного сознания на всех уровнях и скоростях прохождения информации. Если истина размножается спорами, то слово, живая клетка, множит себя делением смысла. Слагаемые творчества, суть факт, наблюдение, эксперимент, раскачанные амплитудой от идеи до воплощения замысла через реализацию фантазии, не исключающей и гипотезу, легли в основу понятия целостность, как прообраза типа личности. Переводчика, в первую голову, по той хотя бы причине, что энциклопедической его подготовкой, в известной степени, обусловлен успех предприятия, условно именуемого нами - сотворчество. Умение растекаться мыслью по древу сознания обеспечивает свободу трактовки и ширит кpyг толкований уже потому, что рассматривает всё то же воображение как одну из форм вечного движения, где жанровая законченность формы не больше, чем иероглиф, криптограмма. Здесь законченность по форме соотносится с завершенностью по содержанию, причем степень "открытости» напрямую зависит от притока воображения как формы энергии. Работая как бы в лабиринте, который являет собой зеркало обратной связи, переводчик обязан помнить, что паузная струна сращена с морзянкой ритма. Многообразие жанров, обеспеченное иерархией символов, позволяет переводчику, подобно мозаичисту, воссоздавать целостный образ мира, предполагающий и наличие традиций ... души. Как формы обращенности, ипостаси пришествия, подтвержденной формой обозначенности . 
    Перевод Библии на древнеармянский, грабар, по праву считается во всем мире матерью переводов. Почитаемым считается перевод с греческого текста Евсевия Кесарийского. С ним сверяются, по нему уточняют те или иные варианты разночтений. Перевели Священное писание в монастыре Шахата под неусыпным оком епископа Анании Первого. Не тогда ли воскликнул историк Корюн: «Бог заговорил по-армянски?!». Эта книга и осталась в памяти народа как первая книга на армянском. Французский востоковед 18 века Ла Круз назвал её «царицей переводов» - так точно и верно был передан в ней дух оригинала. Армянская Апостольская Церковь признаёт лишь текст этого перевода. Армянские таргманы-библеисты добрались и до сакрального смысла слова Библия: в языке армян слово это- Аствацашунч- толкуется как – Богодыхание. По мнению историка Никогаёса Адонца «Вульгата, латинский перевод Библии, для латинских стран не имела такого значения, какое имеет Астивацашунч для армян, ибо именно наша Библия положила начало новой эре, в течение которой армяне, учась пользоваться пером, заняли своё место в истории цивилизации». 
    Проф. Конибер, проводивший работу по сличенною сохранившихся греческих текстов "Категорий" и "Об истолковании" утверждает: "... можно при помощи армянских переводов определить подлинный текст этих произведений, определить с такой точностью и ясностью, как если бы перед нами имелась рукопись V века". 
    Искусство перевода, изначально носившее в армянской действительности, обретшей алфавит как инструмент интонирования пульса событий, светский характер, в первую очередь позаботилось о том, чтобы язык, этот новорожденный, получал, вырастая из пеленок становления, пищу: в срочном порядке стали переводиться на армянский труды античных авторов - от Аристотеля и Олимпиодора до Филона Александрийского и Эмпедокла. Развитие армянской речи по восходящей активно продолжалось вплоть до конца X века, до творений Григора Нарекаци, девять тысяч строк "Книги скорбных песнопений" которого стали прообразом "вавилонской" лестницы к Богу. 
    Начиная с V века, армяно-персидского противостояния 451 года, историки Хоренаци, Егише, Корюн оставили исследователям блистательные образцы светского мышления. В недрах летописного повествования вулканируют патриотические страсти. Тонким психологизмом дышит язык междометий: он дает представление о драматургии пауз, изобиловавших в армянской истории. А их у армян две. Одна - хронологический перечень дат. Другая - история диффузии и проникновений, влияний и взаимовлияний. Реакцией на решения Эфесского собора 431 года, как и на постулаты Заратуштры явилась "Книга опровержений" Езника Кохбаци. Выбирая к переводу памятник позднего эллинизма - труды Мефодия Олимпийского "О боге, о материи и о свободе воли", тонкий психолог и аналитик Кохбаци уже в том времени оперирует неожиданно высокими для только-только народившегося языка категориями. Практически, перед нами образец неисследованного, язык-мутант, успевший в сжатую временем единицу вечности вобрать в себя не только и не столько терминологии эпох, сколько постигший вширь и вглубь пространственный объем знаний. Езник ретранслирует не текст, а весь понятийный ряд: "Определение есть разграничение, которое не допускает тождества производящего и произведенного". И это не единичный пример. Пополняя копилку знаний о мире, духовные отцы нации возводили устои нравственности в мире уже христианском, не отрекаясь и от достижений своего эллинизма. Так, от перевода одних книг /социального заказа времени/ к переводу других нарабатывался позитивный опыт, подбирался инструмент постижения истины. Перевод давал возможность вживления интеллектуального начала в интуицию. Получал возможность развивать себя язык аргументаций. В этом случае перевод играл роль двойного зеркала, выверяя "огрехи" с той и другой стороны, ибо не только армяне переводили: переводили и их. Важно было знать и мир отраженного в чужом сознании образа своего. Некоторые переводчики из философов, переводя, позволяли себе делать на полях рукописи и полемические заметки, давали комментарии, что на сегодняшний день является отличной школой пестования подходов к сакральным глубинам и пластам текста переводимого. Психологическая эквиритмичность прослеживается в веках не просто из уровне изучения источника, но и в том, как, заметив разрыв между разумом и воображением, таргманы, армянские толкователи смысла, почли его одним из видов "грехопадения культуры". Используя фактологию как верный путь к интерпретации положений теологии, равно как и верований, переводчики древней Армении обратили и всё еще продолжают обращать наше внимание на ритморисунок молитв, псалмов - от первых к последним, как и хачкаров /крест-камней/, где крест - от изначального образа своего претерпевает в течение веков существенную трансформацию: художественное мышление народа искусством виртуозных резчиков по камню оплело крест изначальный так возвышенно и прекрасно, так органично совместило его присутствие с традицией орнаментального мышления народа, что со временем символом веры у армян стал цветок хачкара с крестом посредине. Особую трудность для перевода представляет памятник VII -VIII в.в. "Плач на смерть великого князя Дживаншира", написанный акростихом упрек отцу нации, который, поддавшись гордыне, дал убить себя в канун арабского нашествия. 36 глав - по числу букв в армянском алфавите - разворачивают картину душевных потрясений. Это можно было бы назвать образчиком перевода ситуативного, если можно так выразиться. Перед нами дух протеста в жанре плача. Именно в этом плане рассматриваем мы многообразие понимания нами самого понятия - жанр. Творчество переводчика выступает как акт "невольного" соавторства. Кто знает, возможно в обозримом будущем в курс подготовки переводчика органично будет вписан и урок опосредованных достижений переводной науки древности у всех стран и народов, пополнивших возможности достойного общения еще и тем, что деятели искусства и литературы, влияя на качество языка писаний оригинальных авторов, двигали, в данном случае молодую христианскую страну Армению, к совершенствованию. Отсюда вывод, перевод был и остается непременным этапом в формировании личности: достаточно подержать в руках том "Русские писатели о переводе" 1960 года издания. 
    Армянский автор VII века Давид Харкаци в своих "Заметках об Аристотеле" задаёт 41 философский, если не Чаадаевский философический, вопрос и тут же даёт столько же ответов на них. И дело вовсе не в том, что держится автор церкви, её догматики и религиозных мифов. Важно другое: выступая против павликиан и тондракийцев, давших жизнь движениям богумилов, каттаров, альбигойцев, розенкрейцеров и другим, в конечном счете, и суфиев, мыслители эти, даже извращая учении/е/я ниспровергателей догматов церкви, работали на язык, обогащая его возможностями, малоизвестными до появления переводных книг. Каждый новый автор в новом своём труде требовал иных подходов, трактовок, прочтений. В пылу вековых теологических полемик мало кто интересовался языком интерпретаторов. Сопоставительный и сравнительный анализ переводов древности пополняет фонд психологического постижения уровней и смещений - по смыслу. Определялись ракурсы логического мышления, отрабатывалась система доказательств. Примечательно, что армянские переводчики двух частей "Органона" Аристотеля и 'Введения1' Порфирия позволили себе (возможно и вполне сознательно) чуть отклониться … как в передаче графического образа текста, так и в сторону арменизации имен собственных, что объяснимо тяготением армян к пантеону богов Греции. В основном же армянские переводчики следовали не только доподлинно ритму текста, но и греческой манере изложения и манере письма V-V1I в.в, ставших залогом армянского Возрождения. Устами философа Давида Анахта (Непобедимого) они вещают, что познание еще не означает воссоединения (слияния) человека с Богом. Его рассуждения дали ход бурному развитию синонимики. Пять ступеней познания по Давиду: ощущение, воображение, мнение, размышление, разум подводят к его же положениям, опыт, эмпирия, искусство, научное знание, философское знание. Так возникала сумма знаний, творящих искусство, и в первую очередь перевода, языка общения. 
    Анания Ширакаци, математик, астроном, географ, прошедший через развитой уже язык к языку обобщений, первым признаёт, что широко пользовался переводами на армянский, выполненными на стыке христианства и эллинизма. Он оставил нам любопытное признание' "процесс восприятия зависит от предмета восприятия". Любовь к человеку, по Ширакаци, "есть причина истинного творчества и верной заботы". Ему же принадлежит понятие "небесный гуманизм". 
    Полагая, что художественная философия стимулирует рост требований к языку, в данном случае, к языку перевода, смеем утверждать, что разговор о психологии творчества в створе исканий переводной науки еще предстоит, поскольку перевод не только доводит словотворчество титанов мысли до современников, но и вводит в область возникновения текста, его истории, где внутренняя рифма выступает не только в качестве подвижного стержня, но и рассматривает преломление смысла как способ прочтения и трактовки. Работал и метод опровержения ошибок, пропущенный через призму инакомыслия, не традиционалистского, но еретичества. Интересны будут разыскания именно на этих уровнях свободы. Так, слово "фантазия" из "Метафизики" Аристотеля, Давид Анахт переводит не как "представление" и не как "воображение" при, казалось бы, почти полном соответствии этого слова "фантазия" армянскому "еревакаютюн", введенному, кстати, самим Анахтом, оно есть не только и не просто воображение" как таковое, но и нимб вариативности вокруг самого понятия. Именно на таком качественном уровне формировался армянский синтаксис вплоть до XI века... 
    Не cтpaнно ли, имея множество разночтений текстового порядка, мы, в конечном итоге, не располагаем примерами по... передаче энергии мысли. А, переводя с языка сердца на язык сердца, имеем дело с ритмобиением мыслечувства. 
    Сюжетная иерархия замысла, рассматриваемая нами и как ландшафт душевных состояний, если не сказать соответствий, исключает, как правило, подмену стиля, равно как и деформацию синтаксических форм, что может привести - по искажению - к деформации смысловых взаимоотношений, к посягательству на духовный опыт нации (здесь и языка). Школа толкований ведет к переосмыслению, как акту обновления мира ощущений значимости происходящего как "в" самом произведении, так и "вне" его. Сгорела Александрийская библиотека, но армянские переводы сохранили её дух, уберегли не только тексты, но и донесли дыхание времени создания книг. 
    Обращаясь к хронике прохождения чувств в русле лингвистической памяти с поправкой на укладное мышление, армянская переводная наука породила специальный церковный праздник - День святого переводчика. Точность была составной образности, ибо выступал переводчик блюстителем прав автора на "время течения событий." Наиболее выпукло труд переводчика - таргмана выверен в зеркале социальных потрясений эпохи: работал механизм схождений и расхождений по смыслу, по семантике,.. 
    Ставя перед собой более чем скромную задачу - высветить место переводчика в становлении идеалов в памяти народа, мы как бы преднамеренно опускаем такие позиции, как синхронизация сознания переводчика с временем создания переводимого текста. Уже в прозе историка Егише черпаем мы пищу для разговоров о системности прозы как в большем пространстве и сложнейшем конструировании, так и в большей концентрированности мысли у поэта-философа Нарекаци в X веке. 
    Для академического изучения сферы проникновений интереснейшим объектом исследования была и остается параллельная жизнь оригинальной и переводной литератур. Взламывая религиозный идеал как схему, мертвящую в человеке саму мысль о совершенствовании, труды философов Армении проложили путь к смелым предположениям и в наши дни. Раскованный язык сотрясает основы храма "покорного" начала. Вот почему, с достаточной долей обоснованности, мы относим начало армянского Ренессанса к периоду расцвета переводов и толкований армянскими философами писаний древних. 
    Форма склонения смысла невольно воссоздает в памяти образ иконы, на которой Иоанн Предтеча изображен о двух головах: одна отсекаема, другая, уже усекновенная - рядом. Было ли это попыткой показать истечение времени?! Не оттуда ли берёт начало кинематограф?.. 
    Как и в какой степени связан образ предмета с … образом формы мышления7 Не выступает ли искусство перевода как тип мышления?.. Имеют ли малые величины в математике отношение к толкованию или опровержению догматов церкви, как они работали на язык, обогащая его возможностями, малоизвестными до появления переводных книг?! Каждый новый автор в новом своем труде требовал иных подходов, трактовок, прочтений. В пылу вековых теологических полемик мало кто интересовался языком интерпретаторов. Сопоставительный и сравнительный анализ переводов древности пополняет фонд психологического постижения уровней и смещений - по смыслу. Определялись ракурсы логического мышления, отрабатывалась система доказательств. 
    Здесь-то и есть простор для разговоров о содержательности формы. Проблема "непереводимости" упирается в перевод прежде всего идиом, и они не переводимы: их можно лишь экстраполировать на экран воображения. 
    Уходя от таких понятий как образ звучания времени, предполагая наличие акустики настроя на образ, мы пришли к мнению, что перевод, в известном смысле, есть унисон сознания. Через него осуществляется как бы выравнивание психики. 
    В своем докладе по случаю 375-летия выхода в свет первого Шекспировского Фолио, обозначенном нами - "Принц Духовной Смуты", мы перебрали разные подходы к фигуре Гамлета, подняв вопрос о пересмотре некоторых заскорузлых положений в шекспироведении. Каким должен предстать он, Гамлет, зрителю-читателю? Он, сын Тени и Призрака...
    Еще одним положением, достойным войти в мировую науку о переводе мы уверенно полагаем утверждение, что переводчик "отбирает" у автора яйцо оригинала и возвращает ... образ яйца. Как высшую достоверность.

2001 год 



Comments