Сказки

СКАЗКИ
ДЛЯ МОЕЙ БАБУШКИ

СКАЗКА О МАЛЬЧИКЕ ПО ИМЕНИ НАГАШ

И О ХЛЕБЕ, КОТОРЫЙ ЛАВАШ

http://www.gisher.ru/kaxardakan-lavash-t13870.html    (ссылка на мультипликационный фильм по вышеуказанной сказке,  мультфильм на армянском языке).

Сценарий - Ашота Сагратяна и Степана Андраникяна 

Режиссёры-мультипликаторы - Степан Андраникян и Нелли Атаджанян
    

       Давным-давно и совсем недавно жили-были, были-жили мать и сын. Отца увела война и осталась в их тёмной хижине нужда, какой свет не видывал. Тогда и пошла мать Нагаша хлеб выпекать по дворам. Трудилась от зари дотемна, и платили ей люди за работу тем же – хлебом. А работа – тяжелее не бывает. Да и тонир – печь не простая! В земле она. Не глубокая, но широкая. И огонь на дне. И хлеб армянский, лаваш, особенный. Берут лепешку теста, раскатывают её в тонкий-претонкий лист, натягивают на длинную овальную подушку и только потом лепят на горячие щёки тонира. Так, один за другим, один за другим, лепят лаваш по кругу. И так же, вниз головой, окунаясь в жар тонира, поддевают готовый лаваш и подбрасывают в воздух. А после эти тёплые полотенца хлебов сушат на солнце. Потому и хранится лаваш долго – и неделю, и месяц, и полгода... Стоит кому-нибудь в деревне растопить тонир, как тянутся к нему всем миром, потому что в Армении, где лесов мало, где каждая хворостинка на счету, умеют беречь тепло.
    Любил народ мать Нагаша за руки её – ловкие, чистые.
    И всё равно жили мать с сыном в такой нищете, что ребёнка не во что было завернуть. В него и заворачивала мать сына. И был ему лаваш и одеяльцем, и едой...
    А когда Нагаш подрос и встал на ноги, прогрыз он себе ворот, просунул голову, и стал лаваш ему рубашкой.
    Так и жили они. Шли годы. Как-то раз, когда сели они обедать, спросил Нагаш:
– Мам, почему ты не завернёшь в хлеб сыра или зелени?
    И ответила ему мать:
– Я, сынок, горести свои в него заворачиваю. С лавашом они почти съедобны.
    Только рано мужают мальчики на армянской земле. Вскоре и Нагаш стал тяготиться детскими играми. И стал он замечать, как малы лоскуты полей на склонах гор. Что ни поле – не больше лаваша. И сказал он однажды матери:
– Давай помогу тебе...
– Не мужское это дело, сынок...
– Тогда пойду за лучшей долей, счастье искать...
– Человеку не только хлеб нужен. Иди и ты попытай...
    Собрала мать сына в дальнюю дорогу и положила в его хурджин перемётный один-единственный лаваш – своё молчаливое напутствие.
    Шёл Нагаш, шёл – через реки бурные, через горы высокие. Пришёл к роднику. А там овцы пасутся. Пастух на свирели играет.
– Здравствуй, человек, – говорит пастух, – куда путь держишь?
– За счастьем.
– А надо ли за ним ходить?.. Моё счастье вон оно – мои овцы.
    Нагаш сел на траву, вынул лаваш, пастух достал сыр... Запили хлеб-сыр ключевой водой. Поднялся Нагаш и говорит пастуху:
– Твоё счастье медленно бредёт, а мое – кто знает где...
    И протянул руку к своему хурджину. А на траве, куда просыпались крохи от их крестьянской еды, лежал нетронутый, целый, свежий лаваш.
    Пока они завтракали, остаток материнского хлеба отрос.
    Не веря своим глазам, сунул Нагаш хлеб свой в хурджин. А пастух, когда снова обрёл дар речи, ему и говорит:
– Куда ты, парень?! Счастье твоё, оно же в руках у тебя!..
    Но Нагаш не слышал. Он молод был и за счастьем торопился. А лежал его путь через страну разбойников.
    Шёл он, шёл, и теперь ему не давала покоя мысль, что хлеб у него не простой, а волшебный. Долго крепился, боясь поверить в чудо такое, да не выдержал: сел под деревом, достал свой лаваш, оторвал половину и с удивлением стал наблюдать, как растёт его хлеб, растёт... до прежних размеров.
    Да не знал Нагаш, что не он один тем хлебом любовался. Выходит из-за дерева разбойник, смотрит на Нагаша, смотрит, будто хочет припомнить его лицо, и говорит:
– Так это ты тогда украл мой хлеб?! А ну верни! – и как выхватит саблю...
    Нагаш от страха чуть язык не проглотил.
– В жизни я ничего не крал.
– Так ты ещё надо мной поиздеваться вздумал?! – взревел разбойник и бросился на парня.
    Нагаш руку в хурджин запустил, а лаваш сам к руке пристал. Как щит. Рубит разбойник лаваш, а тот не рубится.
    Затупил разбойник саблю свою, глаза на лоб вылезли, пот градом льёт... Устал, сел в дорожную пыль и как взмолится:
– Прости, парень, не от хорошей жизни вышел я на большую дорогу... Да и хлеб твой совсем ума меня лишил. Я бы им всю семью разом накормил и ещё осталось бы... Подари его мне... Или давай меняться – я тебе саблю отдам, а ты мне свой щит... И торопись, пока я не передумал!..
    Пожалел Нагаш разбойника лукавого: оторвал ему от хлеба своего кусок – детям его, и побрёл дальше. И пока шёл – думал об этом несчастном человеке. Вспомнил мать, родную деревню и рассказ о том, что бедняк в горах, чтобы не умереть с голоду, пашет-распахивает плоскую кровлю соседа...
    Проголодался от мрачных мыслей, полез в хурджин да и ахнул: от его волшебного лаваша осталась лишь половина. И тогда вспомнил он прощальные слова матери:
– Делись хлебом с людьми добрыми и добра твоего не убудет...
    Не стал Нагаш есть эту половинку, решил приберечь на потом. Проглотил голодную слюну и, кажется, немного поумнел.
    И снова зашагал за солнцем.
    Дни сменялись днями, и одна дорога, продолжая другую, вела его и вела, пока не привела к большому камню на распутье. Видит Нагаш – сидит на камне слепой старец.
– Кто ты, добрый человек?.. Куда тебя ноги несут?
– Я Нагаш, дед. За счастьем иду.
– А ты знаешь, какое оно, счастье?!
– Нет, не знаю.
– То-то и оно, что не знаешь. И я немало дорог истоптал, пока молод был... А как состарился и ослеп, понял, что счастье – это кусок хлеба на родной земле!.. Нет ли у тебя чего поесть, сынок?!
    Голоден был Нагаш, но сжалился над старцем, протянул ему оставшуюся половинку материнского хлеба. Вздохнул: – Раньше он у меня волшебным был, не убывал...
    Старец поцеловал лаваш, поднес к глазам и вдруг – о чудо! – прозрел старик. И стал торопливо есть, пока не добрал последнюю крошку. Да и говорит Нагашу:
– Хлеб твой, сынок, и впрямь волшебный... А потерял он свою силу потому, что не знал ты ему цены!.. Не своим трудом заработал. Послушай меня, старого, возвращайся-ка ты на родину да научись хлеб растить!.. Счастье, сынок, только на родной земле и бывает, на родной...
    Побрёл Нагаш обратно.
    Добрые люди не дали ему умереть с голоду. А когда до родной деревни осталась одна ночь пути, уснул он возле дороги, положив под голову пустой хурджин... И приснилось ему, что спит он на спелом пшеничном колосе, а кругом конца-края не видно золотистому полю. Качается колос и баючит Нагаша. Будит его яркое солнышко, и вот он уже спускается с колоса, как с большого дерева, ходит по тому полю, как по лесу, а с колосьев каплет на землю по литому зёрнышку. И каждое – еле умещается в хурджине.
Солнце разбудило Нагаша, и весь его сон растаял в утренних лучах. Он резво вскочил и пошёл в сторону родной деревни, почти побежал.
    Вошёл в дом, поцеловал мать, нашёл кирку и заступ – всё, что осталось от отца, отправился на склон дальней горы. Трудом отвоевал у камней своё поле – не больше лаваша, и – куда падала капля его пота – поднимался там рослый колос. И каждое зерно в нём было с хурджин.
    Раскатала мать скалкой зерно, сыном взращённое, раскатала и выпекла самый большой лаваш, какой только люди видывали. И говорит:
– Пойди, сынок, мир угости. Пусть каждый оторвет себе по куску и да не убудет твоего хлеба!..
    И хлеба не убывало.
    Трудился Нагаш в поте лица и, нужда навсегда покинула их дом.

    Как-то раз пришёл к их порогу путник. Встретили его как и принято в горах: хлебом-солью. Пригласили в дом, попросили к столу. И тут увидел ночной гость, что лаваш в этом доме не простой, потому что сами собой возникали на нём сыр и зелень и прочие яства. И потерял покой. Когда хозяева крепко уснули, выполз он из-под одеяла, оделся быстро и, прихватив с собой самый большой лаваш, выскользнул в ночь... А тут гроза началась.
    Громыхнул гром, сверкнула молния. Мать проснулась, видит: нет ночного гостя. Всполошилась, растолкала Нагаша:
– Чем могли мы прогневить божьего человека?.. Не заблудился бы... Ты бы пошёл, сынок, поглядел – что с ним...
    И впрямь чудно: никто никогда не вел себя так. И пошёл Нагаш по следам ночного гостя. Но чем дальше удалялся тот от их дома, тем глубже уходили в землю его следы. Пока не оборвались под большим овальным камнем. Нагаш с одной стороны зашёл, с другой – не поддается. И тут осенило его: не камень это вовсе – лаваш окаменел.
    Побрёл назад.
    На пороге дома стоит мать, их дожидается:
– Ты нашёл того человека, сынок?!.. Где он?
– Человека, мать, я не нашёл... Нашел его могилу. Помнишь, ты говорила мне:
– Не укради чужого хлеба...

СКАЗКА О ВИНОГРАДНОЙ ЛОЗЕ


    Давным-давно и совсем недавно жил-поживал на земле добрый человек по имени Арменак. Старый домишко, доставшийся ему от отца, да лошадь, на которую он за три года упорного труда заработал – вот и всё его имущество. Ездил он верхом, выставив вперед левое плечо, отчего выглядел всегда красиво и молодцевато. И хотя жителей в этом горном карабахском селе было немного, красовался он не перед ними, а перед красотами природы, среди которой вырос и частью которой стал сам.
    Рукастый и сноровистый, Арменак никому не отказывал в помощи, нередко упреждая просьбы соседей. Любили его безмерно и считались с ним, потому что честное слово Арменака было здесь превыше золота.
    Как-то раз подарил ему сельский староста черенок виноградной лозы, лично отрезав его от своего единственного в округе то ли куста, то ли дерева, потому что ствол был потолще могучей шеи Арменака, и простояло это виноградное нечто, как уверяли старики, больше восьмисот лет. Словом, нашествие монголов лоза эта наверняка помнила.
    Вот от этой самой лозы и достался Арменаку черенок. Принял он подарок с достоинством и стал раздумывать: а что ему с ним делать, с черенком-то этим?.. Ни земли у него, ни воды... И стал раздумчиво спускаться к бурному по весне ручью, пробившему себе дорогу в толще холма. И тут глаз его приметил полоску намытой земли. Недолго думая, воткнул он в этот клочок земли свой черенок да и забыл о нём.
    Жизнь шла своим чередом, заведённым в горах порядком, где все живут дружно и никто не запирает дверей – разве что от скотины или зверя дикого...
    Меж тем черенок тот, попав в добрую почву, рванул в рост, и пошла новая сильная лоза цепляться усиками за уступы, пока не выбралась на горное плато, где земли-то поверх скальных пород было не больше, чем с ладонь нанесено ветрами перемен. И разрослась лоза в виноградник... А поскольку вершина того холма была ничья земля, все дружно решили, что это Бог наделил Арменака таким богатством. Такого винограда не видывали даже старожилы. Не говоря уже о старосте... Что ни гроздь – в руке не удержать. Золотится и сверкает всеми цветами радуги...
    Даром, что ли, говорят: рука дающего не оскудеет. С каждым годом множился урожай, да так, что щедро одарив соседей корзинами спелого и сочного винограда, Арменак вскоре стал вьючить лошадь и возить волшебный дар своих гор в низины – продавать по сходной цене...
    Там-то и увидели этот необыкновенный виноград колонисты из немцев, которых судьба то и дело гоняла с места на место. Но где бы они ни осели, всюду в хозяйстве у них образцовый порядок был...
    Отведали Арменакова винограда и говорят:
– А не дашь ли ты нам черенков от своей лозы – на разведение?
– Отчего не дать, коли так он пришёлся вам по вкусу. Я каждой семье черенков нарежу, а там уж вы сами за ними ухаживайте...
    Сказано – сделано.
    И уехали из его родного села Илис новые знакомцы с охапками тугой силы черенков.
    Сколько лет минуло с той поры, Арменак и не помнил, а только спустя время пришли к нему те же колонисты и говорят:
– Твой виноград вкуснее нашего. Может ты нам черенков не от волшебной лозы своей нарезал?!
    Смерил Арменак пронзительным взглядом притопавших к нему людей, как пожалел, глядя в их расстроенные лица, и хохочет:
– Дураки вы, дураки, не в обиду будь сказано: черенков набрали, а про камни забыли...
– Причём тут камни?.. Не на камнях же виноград растет?! Мы под виноградник лучшие земли отвели, а вкусом он твоему ах как уступает...
– И завсегда уступать будет... Или вы не видели, где он, виноградник мой раскинулся?! Земли там, что говорят, кот наплакал: сплошь камень под ним, под моим виноградником...
– А камни тут причём? – не унимались колонисты.
– А притом, что камень всё тепло солнца за день вбирает. А как зайдет солнце, камень то тепло корням и отдаёт. Оттого и вкусен виноград наш армянский. И всё, что на земле этой произрастает... Бог, он, что, просто так армян на камнях поселил?!

СКАЗКА О НАУКЕ – КАК ПОДКОВЫВАТЬ ЗВУКИ


    Во времена не такие уж и далекие жили-были в селе Хацекац муж-жена, полусвободные крестьяне, каких в области Тарон исторической Армении насчитывалось немало.
    Как узнала жена, что будет у нее ребёнок, собралась в путь-дорогу, в Вагаршапат, к алтарю Пресвятой Богородицы – просить о сыне.
    Долго ли, коротко ли шла, а привели ноги её к Святому престолу, где семь дней молила она коленопреклоненно о ниспослании ей чада, которое народу армянскому в радость будет. И просила ещё великих испытаний для него, чтобы духом ребёнок окреп и никого и ничего не страшился.
    А, как известно, Господь велик в своей милости. Да и как было Пресвятой Богородице на чистую веру в её могущество не откликнуться: пришёл срок, и явился на свет мальчик. По ночам вокруг головы его замечала мать свет несказанный, дивилась, не смея признаться мужу – как бы не засмеял за речи нескромные...
    Тем временем мальчик рос не по дням, а по часам. Казалось, сам воздух питает его. И тянулся к свету. Это – при всей занятости своей – заметил и его отец, Вардан.
    Как-то раз, когда сели они вечерить после тяжкого дня забот, велел Вардан жене вина подать на стол:
– Давай, – говорит, – выпьем за светлое будущее сына нашего...
– И это при нашей бедности?! Был бы у нас за душой грош ломаный, а так... Откуда денег взять на учёбу?        
– Бог подаст. Он всё видит, всё знает. Отворятся врата удачи, и пойдёт сын наш грамоту осваивать...
– Это у кого, у греческих да сирийских монахов, страну нашу заполонивших?! Нужен им твой сын не больше, чем раб...
– Есть, видать, у них чему учиться, коли правят они нами...
– Загляни в глаза нашему сыну: нет в нем рабской души. Приход у нас богатый, упрошу записать Месропа нашего в школу. Пусть походит, уму-разуму наберётся у людей учёных..                                                  Так и порешили, что осенью пойдёт он учиться.
    И как это обычно бывает, Бог не оставляет милостью чад своих. И стал маленький Месроп с годами опережать своих сверстников в науках...
    Что до отца мальчика, то Вардан, преисполненный гордости за успехи сына, не только положенную церковную десятину платил, но и добровольно отрабатывал на нужды прихода вперёд – лишь бы позволено было сыну его великую грамоту освоить... А Месроп, как рос не по дням, а по часам, так и тут: что ни год – за два всё осваивал... То ли беспрестанные молитвы матери были ему в помощь, то ли Пресвятая Дева Богородица вела его по жизни, не прошло и десяти лет, как уже владел Месроп, окрепший к тому времени, оформившийся в статного юношу, тремя языками – греческим, сирийским и персидским. Тесно стало его пытливому уму в родном Тароне.
    И в один из дней преклонил Месроп колени перед стареющими родителями и испросил разрешения покинуть отчий дом:
– Благословите на доброе служение царю Хосрову, милые мои отец и мать. Нет на свете слов таких, коими мог бы я выразить вам свою признательность. Только, кажется мне, что способен я на большее...
– Это похвально, что помнишь ты о сыновнем долге. Твои успехи радуют нас настолько, что, пожалуй, мы и не почувствуем твоего отсутствия, зная, где ты и чему служишь...
    Время затянуло туманом безвестности годы, проведённые Месропом при царском дворе. Дошли до родителей слухи, что преуспел их сын, стал секретарём при правителе, а, возмужав, освоил ремесло воина...
– Налей нам по чарочке вина, – сказал стареющий Вардан жене, – давай выпьем с тобой за то, чтобы рука сына нашего не меч, а перо держала!
    И, как по волшебству, случилось с Месропом нечто такое, чему даже знавшие его близко придворные диву дались: оставив службу при дворе, принял он духовный сан и ушёл в отшельники.
    Одному Богу известно, сколько дней и ночей провёл Месроп в бдениях своих, живя вдали от людей в глухих пещерах. Только слух о его подвижничестве прошёл вскоре по землям армянским, и стали стекаться к нему единоверцы. Появились первые ученики. Слово Божие уже звучало на родном армянском, а грамоте, вот, приходилось учить греческой да сирийской...
    И стал учёный монах Месроп ходить с учениками по краю Гохтн. С годами обратил тамошних язычников в Христову веру, всякий раз вспоминая своих родителей, живота не пожалевших на его образование...
    Боль, непроходящая глубинная боль, точила его душу. «Такого благозвучного языка, как наш, на свете нет, а пользоваться приходится чужими... Надо бы свой алфавит создать... Между Римом и Персией страна наша как между молотом и наковальней...»
    С тех самых пор не оставляла его мысль сотворить для родного народа такие письмена, которые устоят и в огне пожарищ. И эта мысль – стать кузнецом народного счастья – не давала ему покоя до тех пор, пока не предстал он пред ясны очи Католикоса Саака, Патриарха Апостольской Церкви армян...
    Тем временем взошёл на армянский престол царь Врамшапух, дальновидный правитель и радетель всего армянского. И призвал он к себе Месропа и велел ему начать работу над армянскими письменами.
– Слух прошёл, что некто Даниил алфавит армянский изобрёл. Может, повидаешься с ним, вызнаешь – что к чему?
– Тою мыслью и я давно озабочен. Ученика своего, Вагрича, послал я с поручением к Абелу, который дружбу с Даниилом водит, он уже возвернулся, и я имею честь показать тебе те письмена данииловы... Без ведома твоего я уже учу всех желающих читать и писать, пользуясь ими.
    Шёл пятый год царствования Врамшапуха. Данииловы письмена проникали в глубь страны, ширя круг лиц, заинтересованных в развитии армянской письменности.
    Слово скоро сказывается, да не скоро дело делается. Да и время показало, что письмена данииловы не вмещают всего богатства языка армянского. Тогда царь и призвал к себе Католикоса Саака Партева и Месропа Маштоца: к тому времени его уже величали полным именем.
– Могу ли я просить тебя, Месроп, самому взяться за это благое дело?! Поезжай-ка ты в Эдессу со своими учениками, а кого и дальше – в Самосат пошли, пусть получат хорошее греческое образование. Нужны грамотные люди. Без них не отстоять нам своей отчизны ни от персов, пытающихся навязать своё огнепоклонничество, ни от Рима с Византией, которым не хотелось бы видеть в нас людей достойных...
    Одному Богу ведомо, сколько дней и ночей корпел над древними книгами Месроп в поисках верного решения. Куда бы ни шёл, что бы ни делал, перед глазами стояли буквы чужих алфавитов, почему-то пугая душу ему причудливостью форм и конфигураций... Мысль, что теперь весь народ армянский уповает на него, не отпускала, будоража ум и подвигая к поискам нового...
    И был ему сон: стоит он в кузне и – буква за буквой – выковывает алфавит родного языка, творя буквы неописуемой красоты и гармонии... Что ни буква – арка или свод храма, образ плуга, подкова счастья... Работал, не покладая рук, и выковал, наконец, тридцать шесть безупречных в простоте своей букв, своеобразных и неповторимых... И захотелось самому увидеть это великолепие, и развесил он их – от первой до последней – над тихой водой, и поплыли по ней отражения его воплощённой мечты... Потом ударил молоточком по одной букве, по другой, и поплыл над землёй перезвон речи армянской, эхом гор повторённой... Айб...Бен...Гим...Да...
    Маштоцу был сон, а пастушку, что пас овец на высоком берегу, были те буквы явью. Вода повторяла букву за буквой, и каждая буква рождала отзвук в сердце, а вместе взятые, они, эти волшебные звуки, рождали речь, ту, которой он, бедный пастушок, хоть и пользовался, но не осознавал – как прекрасны буквы, за которыми стоит мир его воображения...
А буквы железописного письма продолжали течь из реки в реку, растекаясь по всей Армении и даря каждому страждущему знаний грамоту души... Отныне каждый армянин мог припасть к чистому истоку и черпать столько, сколько пытливому уму надобно...
×   ×   ×
    Историки пишут, что это видение было святому Месропу – привести звуки в соответствие с буквами, а поэты твердят, что тридцать шесть букв алфавита, оставленного нам Маштоцем, и есть те бессмертные воины, что отстояли в веках свободу духа армянского. А в Ошакане, где покоится с миром смиренный труженик словесности нашей, каждую весну приходит на его могилу девочка, очень похожая на его мать, и кладет цветы к буквам, на плите начертанным... И тотчас превращается каждая буква в вазу, в которой благоухают ароматы родной речи.

СКАЗКА О ТОМ, КАК АРМЯНИН РОДИНУ ПРЕДКОВ ИСКАЛ


    Там, где путь из варяг в греки вливается в великий шёлковый путь, давным-давно и совсем недавно сидел на колченогом стуле задумчивый человек с печальными глазами и тачал обувь.
    Казалось, все дороги мира ведут к нему – так далеко разнеслась слава об умелых его руках...
– А, этот? Латарь отличный!.. Принёс я к нему как-то вконец стоптанные башмаки, ну, не башмаки, а, скажем, воспоминание о бывшей обуви, так он так их освежил, что я теперь как в новой обуви и, главное, не жмут... Ногам отдых и мозг работает...
– Это ты прав, мозг у него, ох, как работает! И руки тоже... А всё потому, что любит он нас, всех подряд. Такие разные, а кажемся мы ему на одно лицо – родное.
– И как давно он сидит здесь, знает ли кто?!
– Сидит себе и сидит. Кажется, больше века будет...
– Первым сел тут обувь чинить его дед: бежали с родины. Дед показывал моему отцу кусок буйволиной кожи, который он с собой прихватил в годину бедствий, всё собирался чорохи себе сшить, да пуститься в обратный путь... Да так и не дождался своего часа. По смерти сменил его на том месте сын, а теперь вроде внук упражняется в искусном этом деле...
    Сухощавый человек с глубоко запавшими глазами замер подле его бесхитростной лавчонки, которая и состояла что из тента – от непогоды и жары со здешними суховеями, лапки сапожничьей, да табурета, на котором он умудрялся сидеть, не разгибая спины.
А потому что посетитель и слова не обронил, поднял мастеровой голову и глаза-в-глаза встретился с... глазами деда. Или показалось?! Может, отца?! Придя в себя от изумления, он спросил:
– Могу ли я тебе чем помочь?.. Давай свою обувь...
    Незнакомец едва заметным движением скинул с ног то, что можно было назвать подобием оной, аккуратно свёл их вместе, свои некогда красивые и удобные постолы, и... не проронил ни слова.
    С таким же уважением к некогда изящной обуви принял мастер вконец стоптанную пару и – на том же немом наречии – спросил взглядом:
– Из какого далёка идёшь, человек божий?!
    И просыпалась ему на колени вся пыль мировых дорог. И снова запахло дедом. Тем куском буйволиной кожи, из которого ни дед, ни отец его так и не сподобились сшить себе прочную обувь – идти искать потерянную родину.
    Обувь!.. Чего только не расскажет она о человеке – стоит лишь присмотреться да призадуматься. Душа пути-дороги прокладывает, а башмаки и ноги торят путь для идущих следом...
    «Эту пару латали не раз, – отметил он про себя, – а выдержала она, эта обувь, по той причине, что тачал её некто с сердечной лаской в уме. И как она только держалась у него на ногах?! Вся подошва стерта напрочь, один верх, кажись, и остался. Видать, и душа у него в теле так же держится – на честном слове. Отец говорил, что такое случается. Редко, но бывает и такое: придёт к тебе путник усталый, сядет на камень напротив и ждёт, вперив в тебя взгляд вопрошающий: – Ну, что, мастер, возьмёшься?!»
    Такому отказать грех. Его долгое молчание питает терпение твоё, и ты уже чуточку по-другому смотришь на мир и на людей, тебя окружающих...
– Сказочный герой не одну пару железных сапог износил, пока до цели своей добрался...
– Так то в сказке... А я в жизни, сынок... Шар земной не единожды обогнул...
– В этой обуви, что ли?..
– В этой... Её деревенский сапожник сшил как раз перед тем, как покинула семья наша родину... По смерти отца я стал носить её... Мне уже не знамо сколько лет, а я всё в них...
– Я тут следы чужих стараний заметил...
– Ты прав, сынок. Это я их латал трижды...
– Задубевшей кожей ступней?! И ни разу не сбил в кровь ноги?..
– Сбивал, сбивал. На мне, как на собаке, что по родному очагу сохнет, раны заживали и затягивались... Так и донашиваю первую и последнюю пару свою...
    И будто не пыль мировых дорог, пепел ожидания просыпался на уже начинавшую седеть голову сапожника. – Далеко путь держишь, брат?
– Родину предков ищу... Брожу, вот, по белу свету, смотрю, как люди на земле живут в разных концах её и думаю, что лучше той жизни, что в деревне нашей была – как мать рассказывала – уже не будет... Ты слышал хоть раз запах мирной жизни?! От этого с ума сойти можно!.. Собственно, все мы в том времени разом и рехнулись, всем народом, можно сказать. Христианским смирением нашим шакалы ловко воспользовались – те и другие... Пришлось спасаться от подлой напасти...
– И все эти годы...
– А их и не было вовсе в судьбе моей... И не умру, пока не ступит нога моя на родную землю, пока не увижу край, где такие горы, такие горы...
– Каких нигде нет?..
– А ты откуда знаешь?
– Отец говаривал, бывало... А ему дед рассказывал... Именно так и говорил: там такие горы, такие горы, каких нигде нет... И камни цветут, говорил дед... А такое может быть, чтобы камни цвели?! На камнях же ничего не растёт...
– Где не растёт, сынок, а на родине предков растёт. И что камни цветут – про это тебе тоже не наврали...
– А как это они могут цвести ни с того, ни с сего?..
    Слова словами, а руки дело своё знают. Не прошло и часа, как протянул он седому путнику почти новые трехи, подобие крестьянской обувки.
    Беглого взгляда на тихую радость этого человека было достаточно, чтобы мастер принял роковое для жителей этих мест решение. Да и для всех, кто знал, что сидит он, кудесник, там, где встречаются судьбы – дать блуждающим душам обрести свой путь...
– Твоё лицо и весь твой вид, они напомнили мне о том, что должен кто-то, наконец, из рода нашего мечту воплотить заветную – побывать на родине предков... Один я не то что не решался, просто боялся, что не найду её, хоть и говорили мне дед и отец, что найти её ничего не стоит – надо лишь душу настроить на мотив отчизны, и она сама голос подаст...
– Ты это всерьёз, сынок?.. А как же те, кто знает, что ты всегда здесь на месте, и что на тебя всегда можно положиться...
– Не всегда сидел я здесь, и отец мой, и дед тоже не сидели тут от веку. Обвыкнут. Ремесло наше нехитрое, каждый освоить может, была бы охота... Завтра с утра начну шить нам постолы из той самой сыромятной кожи... Тебе и себе – по две пары, как раз сносим... Идти-то по камням придётся, как пойму.
    «Эй, Киликия...» вспухла где-то в глубинах сознания мелодия. До боли знакомая – в устах отца и деда...
    Послышалось?!
    Нет, это путник перебирал в памяти мотив отчизны...
    «Если не тронемся в путь, могу умом тронуться. Ему-то не впервой: человек свет белый вдоль и поперёк исходил, не то что я, сидел, как пень, на одном месте... Пока не выкорчевала меня эта задушевная песня в чужих устах...»
    Две пары на весь путь к родине?
    Старый скиталец закинул в хурджин-суму переметную пару уже подлатанных своих, переобулся в чудо-постолы, и они бодро двинулись в путь.
    Сколько шли они, одному Богу известно, только через некоторое время от первой пары остались одни лохмотья: камни пошли дюже острые... А как стала сдавать вторая пара, как-то под вечер занемог его сотоварищ и предложил передохнуть... Благо, люди, через земли которых они шли, чутко внимали их вдохновенному рассказу о родине и кормили-поили, чем Бог послал. Он же у нас один на всех?!
    Уже в сумерках устроились они на краю горного села да и уснули как убитые. А наутро... Добудиться собрата ему не удалось. И тут бросилось в глаза, что умер человек, прислонившись к красивому камню прямоугольной формы. На камне – в лучах занимающегося дня – пылал ажурным розаном крест, весь затканный причудливой каменной вязью. И где-то, в далекой памяти его прадетства, всплыло это редкое слово – орнамент.
    «Уж не оберег ли это от злых сил, о котором ещё деду мать его рассказывала?! Чистых линий чёткий геометрический символ этот был добрым знаком близкой родины... Вон, оказывается, как цветут камни на родине предков!»
    Воистину буйволиной кожи терпение надо было иметь, чтобы пуститься в такой манящий безвестностью путь!
    Когда на вершине перевала острый камень, чиркнув по постолам, порезал и ногу, острая боль отдалась по всему телу, словно зажатая в кулак, гулкая, где-то у сердца. Но уже в следующую минуту он оторвал взгляд от пораненных ног, и глазам его открылось несказанное нечто: по-над облаками плыл лучезарный купол... библейской горы. А ещё через миг он уже, как свой, ходил в её снеговой шапке – остудить вековую тоску по родине предков.
    И лишь теперь дошло до него, где она находится, его историческая родина: там, где крест мировых дорог.

СКАЗКА О КНИГЕ, ПЕЧАЛИ ГАСЯЩЕЙ


    Давным-давно и совсем недавно, каких-то сто веков тому назад жил-был учёный монах-вардапет и великий книжник по имени Григор. Имя ему отец дал в честь Григория Просветителя, принесшего на землю армянскую веру Христову. И случилось все это при монастыре Нарек, где будущий поэт грамоте был обучен и смиренному служению Отцу Всевышнему.
    И принято было в апостольской вере нашей испытывать юношей на милосердие, прежде чем доверить души людские врачевать словом добрым. Потому и приставили его сперва-наперво к скотине бессловесной. И – как донесли до нас времена – за семь лет, что наш Григор в пастухах ходил, ни разу не свистнула его хворостина над головами животных, и ни разу даже слова бранного не произнёс. А семь лет – срок не малый: иной бы не раз уже злость на животных сорвал, а Григор, он с ними как с братьями и сёстрами малыми беседовал, словом праведным увещевал. И – представьте! – слушалась его скотина, чутко ловя каждую интонацию в голосе. Ибо, кто знает, может так и уготовано было ему, будущему пастырю, начинать с дел пастушьих?! Это о нашем Григоре сказано в Библии: «Блажен муж, иже и скоты милует» ...Как бы то ни было, а школу свою он закончил успешно и поставили его проповедником слова Божьего.
    Денно и нощно корпел он над Священным писанием, так и эдак толкуя его положения, а если по правде сказать – учился он с Богом разговаривать напрямую. И поскольку бдениям его не было ни конца, ни начала, то и сам он, Григор из Нарека, напрочь забыл – с каких пор стал беседовать с самим Вседержителем Вселенной о делах мирских и небесных... С годами доверительная дружба их крепла, и в сегодняшнем дне мало кто примет на себя смелость сказать, как и когда перешли они с Господом Богом на «ты». В уважительном тоне, разумеется.
    А ещё надо бы сказать читателю нашему, что отрок Григор, с честью выдержав испытание пастухом, в день последний, пригнав в целости и сохранности в родную деревню стадо, на прощанье взял да и воткнул свою хворостину посреди села в землю и – о, чудо! – встало там дерево.
    С тех самых пор и отношение к нему у всех переменилось. Святой! - услышал он возглас вослед и оттого смутился ещё больше и заперся надолго в келье монастырской, предаваясь покаянным молитвам: гордыню смирить...
    А в ту пору, будучи иноком, Григор книгу большую переписывал. И заснул над ней. А пробудил его яркий блеск: встало солнце, вложив ему в руку пером луч света. И оно же, вспоможное светило, стало водить его рукой, выводя стихи, певчую душу которых в себе он и не подозревал... И прознала про то братия, и все стали дружно молиться о придании сил брату Григору на написание книги, первые строки которой уже были волшебным образом начертаны на страницах пергамента, над которым он трудился: Слово к Богу из сердца воздетое.
    И проникся он дыханием этих высоких слов, и отворилась душа его, и на каждом вдохе и выдохе взбурлила в крови речь проникновения, и начал он творить свою Книгу Скорбных Песнопений.
    Глас скорбных стенаний сердца моего, вопль горестный
    Я возношу к тебе, тайновидец,
    И, возложив пламя отчаяния, пожирающего мою душу,
    Плоды смрадных желаний, возмущающих мысли мои,
    Кадильницей воли своей посылаю тебе,
    Воззри, обоняй их, о, милосердный, с большою любовью.
    Не успел он записать проникновенные слова сии, как изумился сам: слова эти, как будто обретя дух, голубками вспорхнули с пергаментного листа и закружились над ним по келье.
На яростное хлопанье крыл сбежались монахи, дивясь тому, что открылось взору их. Меж тем Григор выводил уже новые строки и другие слова, оперенные тою же силой молитвенной, пополнили голубиную стаю потаённых смыслов творимого.
    Слух о чуде тотчас разнёсся по округе, и народ стал стекаться к монастырю Нарек, чуть ли не поклоняясь иноку, коему подвластны речи аж самому Господу Богу.
    И вновь уверовал народ армянский в красоту и милость Божью. По всей Армении множилась слава Эчмиадзинского евангелия, царская роскошь миниатюр которого поражала воображение простого верующего, придавая ему сил на земле трудиться, хлеб и детей растить. Гордостью переполнялась душа человека, уже происхождением своим причастного к деяниям подобным. И от этой его уверенности, что он – частичка великой Армении – крепнул духом крестьянин, и глубокая вера его в себя словно множила и силы скудной каменистой земли, и та сторицей возвращала труженику его старания.
– Ты кто? – спрашивал один армянин другого.
– Я – личность. Слыхал о Григоре из Нарека? Так вот, он с Богом сам теперь говорит. Напрямую. А то ведь много нас, священник не все просьбы, видать, в уме держит, не всё Богу нашему передает: потому и не услышаны наши молитвы о ниспослании дождя и об облегчении участи нашей, спасении от поборов...
Так ли это было, или народ себе сам такие подвиги приписывает, одному Богу известно. Зато чудеса с Григором нашим продолжали происходить воочию.
– То есть как – воочию? – спрашивал один другого.
– А так. Помнишь о голубях, слова молитвенных посланий своих Господу обратил он в голубей, помнишь?.. Так вот, чудодейство то с тех самых пор многим покоя не давало. Черные души отдельных служителей в чёрных сутанах искали повода, как бы с Григором святым расправиться...
– И, что – удалось им это?!
– Как бы не так. Бог, он хоть и высоко, а простых и сердечных людей любит. Не дал он Григора нашего в обиду. Когда пришли к нему зажравшиеся церковники и повелели возвести напраслину на тех, кто не признавал притеснений от лиц духовных, Григор, этот великий чародей, силою, ему свыше ниспосланной, сотворил еще одно чудо...
– Ещё одно чудо?
– Именно. Иначе это не назовёшь. Пришли они, значит, к нему, в его келью скромную, где жил он аскетом праведным, а дело было в великий пост. Так вот, он им, этим недоброго сердца чинушам, и предложи голубей жареных...
– Быть не может! В пост – и мяса, пусть и птах божьих!
– То-то и оно, что жареных. Те – нос воротить, мы, мол, пост нарушить не смеем... А тут Григор возьми и воскреси голубей!.. Разом вспорхнули они с блюда и – в окно, на волю – к своим примкнуть...
– А что с этими стало?
– Ах, с этими? Кто попадал от изумления, а кто и присутствие злой силы в том деянии углядел, пагубь для церкви, в смутьяны его записал...
– А что Григор? Епитемьей отделался?!
– Помнишь, каким кротким он был с животными? Так и тут: в своих стихах молитвенных попросил Вседержителя нашего дать этим людям «пребывать в любви и единодушии».
– А что ещё им сказал Григор?
– А ещё сказал, что многие душой оглохли: дальше выгоды своей блага иного не знают. Потому и трудится блаженной совести Григор в своей келье, просит Бога вразумить нас, грешных...
– Так денно и нощно просит? Неужто правда?!
– И не только просит, но и возражает ЕМУ... И – пусть самоуничиженно, но и обвиняет в несправедливостях, на земле нашей творимых...
– Так ведь это не от Бога, от людей смертных, от жизни вечной неверьем своим отлученных...
– Судьба Григору такая выпала. Сбирать скорби наши и нести их на суд Божий... Не первый десяток лет они с Господом Богом так разбираются. Книга, говорят, толстенная печалей наших набралась... Говорят, Бог не успевает за Григором...
– Чего не успевает?!
– Да книгу кручины нашей, без вины виноватых, читать...
– Видишь ли, у Григора нашего слёзный дар людей слышать...
– Так ведь он страха не ведает, а только любовью одной движим.
– Ты о голубиной душе его?..
– Может и так. Стихи его голубиной стаей опустились на страницы его книги и вот уже тысячу лет как обладают силой волшебной.
×   ×   ×
    Разговор двух крестьян прервался на века.
    Добрая память о Григоре из Нарека осталась. И пошла гулять по земле армянской и за её пределами.
    А по деревням и селам Армении – едва захворает кто – несут в дом к больному «Книгу скорби» или «Нарек», как ласково именуют её в народе, и кладут больному под голову.
– И что, помогает? – то и дело слышишь и по сей день.
– Да ещё как! В ней сила вдохновения таится, и кто той силы вдохнет, на другой день встаёт – как ни в чём не бывало.
– Но это же книга стихов! Быть такого не может!
– Может. И да запомнит всяк, кому в руки попадёт эта святая книга: не стихи это вовсе, а заклинания молитвенные. И в книге той девять тысяч их, магических строк. И каждая беду отвращает...
– И люди до сих пор верят в такое?!
– Ещё как верят! Она, эта «Книга скорби», и впрямь вбирает в себя за ночь всю боль души, принимает на себя скорбь сердца... И разве врачеватели всех веков и народов не о том говорят?! Убери дурные мысли из головы, а мы добавим еще – из памяти народа – и живи себе на радость...
– А дурные мысли наши, они, случаем, не засоряют эту книгу?
– Дух откровений перевесить им изначально не дано.
×   ×   ×
    Кажись, и сказке нашей конец, ан нет. Высокородный друг армянской культуры Ким Бакши, ссылаясь на ученого француза Ж.-М. Тьери, оставил человечеству упоминание о том, что в Себастийском вилайете, всего в 21 километре от города Диврик, в диком горном местечке сохранилась полуразрушенная святыня: в 1021 году бежавшие от нашествия турок-сельджуков армяне, а с ними и монахи из монастыря Нарек, где родился, творил и почил в бозе Григор Нарекаци, привезли его прах в эти края и поставили над могилой его часовню-жаматун. С тех пор места эти заселили со временем мусульмане, сменив христиан. Теперь это их зиарет-место поклонения. Пытливый и сейчас может разобрать надпись на турецком: «Его преосвященство неизвестный мудрец... Год 1021». Слава о чудесных исцелениях, которые имеют здесь место, ходит по миру, притягивая всех, кто уверовал в волшебную силу слова. Положи под голову «Нарек», человек!

СКАЗКА О НЕПУТЕВЫХ, НА ПАКОСТИ ГОТОВЫХ


    Давным-давно, о том уже и забыть, поди, успели, встретились два уставших от себя человека. Обменявшись взглядами, решили подружиться. Авось, получится…
– С чего начнём, приятель?
– С обмана, как обычно.
– Кого дурить будем?
– А честных. С их наивными представлениями о жизни мы весь век сыты будем: они же привыкли верить на слово…
– Как бы не так! Они тебе верят, когда ты им помочь хочешь. А чтобы помочь, надо сперва насолить. Да по-крупному, чтобы взвыл человек, места себе не находил.
– Твоя правда. Тогда он у нас в объятиях и окажется.
– И мы ему «поможем». Отчего бы не помочь за приличную мзду?
    Как решили, так и сделали.
    Вызнали у мальца, у кого на селе корова дюже дойная, и под вечер, как стало стадо в село возвращаться, отбили её незаметно от пастуха и увели от глаз подальше. Привязали к дереву в укромном месте. Сами же в село вошли так, словно впервые его видели.
    Один сел у всех на виду, другой стал выкрикивать:
– Люди добрые, Бог послал вам человека всевидящего, торопитесь узнать у него – кто по ком сохнет, что у кого пропало: он всё знает, всё покажет-расскажет…
    К вечеру зевак мало, все больше по домам сидят.
    Нашлись и любопытные.
– Что, он и впрямь ясновидящий?
– А то. Ему это свыше дано. Закроет глаза, подумает, сосредоточится и – всё ему открывается разом.
– Быть такого не может, чтобы человек с закрытыми глазами всё видел!
    «Провидец», заметив оттопыренную чуху одного из зевак, не размыкая век, размеренным голосом произнес:
– Один из вас недавно побывал в чужом саду и нарвал яблок. Только незрелые они пока и могут оскомину набить.
    Воришка отпрянул и все заметили, что и впрямь есть у него что-то за пазухой. И ахнули, хотя никто не стал осуждать проказника.
    А тут хозяин пропавшей коровы объявился. Мечется, спрашивает – не видал ли кто его ненаглядную.
– С выпаса не вернулась. Такого сроду не бывало!
– А какая она с виду, ты мог бы описать? Мой друг, если ты очень его попросишь, да ещё монетку в руку ему вложишь – что хошь тебе отыщет…
– И монетку дам, и накормлю досыта, и ночлег у вас будет, только найдите!
– Какая, говоришь, она из себя?
    Описал хозяин корову свою, стоит и ждёт.
    «Напрягся» друг-мошенник, «собрался с мыслями» и говорит:
– Жива-здорова твоя корова, брат, не печалься. Только идти тебе за ней придётся далековато… Вижу, привязана она к дереву, травку под ним пощипывает. Заждалась хозяина…
– Но ведь она всегда сама домой приходила! Что это с ней?!
– Да не с ней, хозяин. Видать, приглянулась твоя красавица кому-то. Вот и привязал он её под вечер, чтобы ночью к себе увести или продать на сторону.
– Боже упаси! Она же кормилица наша, три ведра молока дает, и ещё даст, если попросишь… Где она?
    Вновь наморщил лоб «провидец», раза два похлопал веками и указал – куда идти.
    И хозяин двинул к лесу, пошел как побежал.
    И тотчас народ сбежался: беда у человека случилась, а тут – на тебе! – ясновидец явился и помог.
    Пока ждали хозяина с коровой, кто-то налил путникам по чарке вина.
– Спасибо вам, люди добрые. Не за тем мы к вам пожаловали. Жизнь у нас такая. Нельзя нам на одном месте: людям надо успеть помочь… А сколько вас по земле нашей таких вот?!     Разве всем подсобишь вовремя?! Это бремя креста нашего, ничего не поделаешь…
    А тут корова на дороге замаячила. И хозяин за ней поспевал.
    Как обещал на людях, монетку дал человеку, в дом к себе пригласил: хлеб-соль отведать.
    Наутро пустились обманщики в путь. В дорогу им добрые люди снеди в хурджин положили дня на два со словами:
– Как занесёт вас в село наше, знаете к кому зайти-заночевать. Всегда вам рады будем.
    Когда последние плоские кровли остались у них за спиной, «провидец», то ли смущённый содеянным ими, то ли ещё больше радушием простых крестьян, сказал, перекрестившись:
– Грех на душу берём, приятель. Ввек не отмыться от такого позора!..
– А кто о нем знает-то, о твоем позоре?.. Он не только твой, но и мой, а на двоих ноша эта как раз по плечу. Что скажешь?
– А то скажу, что не дело это – народ дурить! Они же в поте лица… Им в ноги надо кланяться, а мы…
– Мы, дурачок ты мой, помогаем им эти самые душевные качества проявить! Иначе, как бы знали они, что способны на радушие такое?.. Страстям и желаниям всегда надо давать выход…
– И что ты удумал?
– А то, что в селе, куда ведёт нас дорога, мы лошадь своруем. Она, правда, лягнуть может. На то он и риск. Только на этот раз деньгами проси. Еды они и так нам дадут, сердобольные…
    Сказано-сделано. Пропала лошадь у старосты. Пропала и всё тут. Сам день ходил-искал, два рыскал по окрестностям, не нашёл. А они её у него же в дальнем амбаре привязали, чтоб близко не шарил.
    И на сей раз разыграли всё, как договорились, и, прикинувшись посланцами Божьими, ушли обласканные.
    Ночью «провидцу» голос был. Как совесть проснулась. И ну пытать его!
– Ты ли это? С кем связался? Какой он тебе друг, если то и дело подставляет тебя?! С него каждая ваша проделка, как с гуся вода, а ты умираешь от стыда и не можешь найти себе оправдания…
– Больше мы промышлять этими глупостями не будем. Пошли наниматься к кому-нибудь на работу. Всё честнее.
– Может, ты и прав. Пора кончать с нашей непорядочностью. Так мы себя вконец угробим, уважать себя перестанем…
– Твоя правда, не гоже подлостью хлеб зарабатывать. Да мы с тобой его и не зарабатываем. Мы просто обманом изымаем его у людей. И как он только в глотке колом не стоит?!
– Я рад, что ты образумился. Завязываем, как говорят. Пора взяться за ум. Что, у нас ни рук, ни ног?! Мы просто забыли, сколько и чего умеем!
– Друг, не обессудь, но я должен напомнить тебе, что Бог троицу любит.
– Ты хочешь меня еще во что-то втянуть?!
– Не так грубо. Просто мы с тобой пойдем в храм, помолимся. Грешки пусть нам отпустят…
– А напоследок из церковной кружки подаяния выберем?! Ты это задумал?!
– Оставь эти жалкие денежки мне. Сам-то ты грехи свои замаливать собираешься?.. Так пошли.
    Соседнее село оказалось мусульманским. Наслышанные о том, как себя вести в мечети, они сняли обувь и пали ниц перед Аллахом. «Бог-то один, имена у Него разные. Не всё ли равно, в чьём храме исповедуешься в содеянном?!»
    Голос муллы возносил покаянную молитву «провидца» к небесам, пусть на арабском, но всё же, сами же они, сотворив нечто, напоминавшее намаз, вскочили и попятились к выходу.
    Что нашло на его приятеля, «Провидец», так и не понял, но вдруг своды мечети огласил его истошный крик:
– Спасайтесь! Мечеть вот-вот рухнет!
    И столько животного ужаса было в его голосе, что все повскакали с мест и ринулись к выходу, исходя воплями.
    Глинобитное строение не выдержало и обрушилось.
    Шутник обернулся, ища в тучах пыли своего друга-«провидца», но его и след простыл.
    С тех пор, говорят, уставшие от себя люди не сходятся: как бы чего не вышло.

СКАЗКА О СМЕРТНОМ ПО ИМЕНИ НЕКТО


    Давным-давно, сказывают, ходил по земле Некто, до чужого добра охочий. Работать он не любил, что говорится, сызмальства, зато обладал особым чутьём на всё, что плохо лежало. Непутёвый сын, он изгнан был родными, почему и на дух не выносил всякого, кто занимался полезным трудом. Красть он не отваживался: а вдруг поймают, бока обломают. Грабить не умел – духа не хватало. Питался чем попало и где попало, так что голод ему не грозил.
    Век бы ему бродить по земле неприкаянным, не пойди у него на глазах сосед на соседа. Пожёг один другого, пограбил, никого в живых не оставил…
    Страшными были разве что первые шаги к тому пепелищу. Постоял, прислушался и, убедившись, что кроме ветра никто за ним не увязался, стал разгребать что осталось. Что-то звякнуло под ногой: котел обнажился чугунный. Не поленился, в золе порылся – нож блеснул тусклым лезвием…
    День и ещё два шарил он по развалинам некогда зажиточного дома, пока не устал и не понял, что за ним тут никто другой уже ничем не поживится. Покидая печальное это место, то ли услышал, то ли нутром учуял – скребёт. Навострил слух – повторилось. И он пошёл на эти звуки. В заваленной брёвнами клети метались два кролика.
Глядя на языки огня под котлом, где варилась крольчатина, Некто понял, руки в крови марать не стоит: долго отмываться придется. Куда умнее подбирать то, что в пылу драки никем не замечено.
    И ему везло, этому Некто. Гордыня и зависть, а то и пустячок, поднимали людей друг на друга, а он хладнокровно следил за исходом, уже по ожесточённости схватки определяя – как много и чего перепасть ему может…
    Одна лишь забота тревожила ум и не давала заснуть: куда девать это всё, по чужой беде ему перепавшее?! Помог случай. Набрёл он в лесу на лошадь, в телегу запряжённую.     Объездил все свои схроны, нагрузил доверху и стал думать, думать, думать. Богатство его будет расти год от году, а у него нет пристанища – ни самому главу преклонить, ни добро несметное складывать. Гром и молния! Да он же давно присмотрел себе крепость в предгорье. Осталась самая малость – натравить на жителей крепости тех, кто в низине.
    Словно подслушав черные мысли его, голос, тот, что шептал по ночам – где и когда ему быть, чтобы разжиться, зашелестел советом:
– Сходи в гости к верхним соседям, купи там что-нибудь приметное, подожги ночью дома низинных и, как бы случайно, оброни покупку свою посреди села… А потом сиди и жди. Кровь потерпевших, она говорит на языке мести. Не пройдет и сорока дней – крепость падёт. Довольно тебе носиться печальной тенью по земле, чужими трудами богатой…
– А если догадаются? Что со мной будет?
– Сиди и жди. Им и в голову не придет, что сделал это кто-то со стороны. Пора осесть и других, слабых духом и корыстолюбивых более твоего, принудить таскать к твоим ногам всё лучшее, что только бывает на белом свете! Оставь себялюбие ничтожным, готовым глотку любому перегрызть, доказывая значимость свою пустозвонную… Честолюбие, вот твой удел! Вскорми его в себе и вспои!
– Этак, я могу возомнить себя хозяином земли!
– И не только своей… Помоги глупцам избавиться от всего, что – за так! – даровано было им Богом. Пусть поплачет по ним, изойдёт слезами.
    …Проснулся Некто от нестерпимой боли в груди: там, где положено быть сердцу, зияла глубокая рана, сочась нетерпением. Каким-то неясным чувством знал он, что темная сила, придавшая крылья его неуёмным желаниям, наблюдает за ним, готовая направлять его и дальше. С трудом набрав воздуха в грудь, Некто выдохнул криком:
– Но я же не Бог и не царь, как мне править людишками? Как заставить их признать меня хотя бы своим царем?!
    Казалось, его безответный вой, умноженный страхами от него зависимых, обрастая невразумительным послушанием, вернулся к нему готовым ответом:
– Поставь их на колени и уже одно это возвысит тебя над ними!
    Некто чуть было не рехнулся: решения проще придумать было невозможно. «Пусть трудятся муравьи мои да пчелки, даже в мыслях стоя передо мной на коленях.»
    Чувство превосходства, дотоле им неизведанное, готово было оторвать его от земли. Его распирало от ощущения полной безнаказанности и беспредела.
    Напуганный досмерти небывалым преображением в себе, он стал звать на помощь и голос тьмы отозвался:
– Чем теперь ты страдаешь? У тебя же всё есть. Дай понять своим подданным, что и они могут стать всесильными, как ты… Стоит совесть зарыть поглубже… Не мешай им хватать что под руку подвернётся. Пусть хапают без устали.
Как это пусть?! Они, следуя твоему совету, глядишь и страну растащат…
– Дай им ужраться спервоначалу. Потом заведи на каждого личное дело – по растаскиванию народного добра…
– А что, если они, сбившись в стаю, вздумаю свергнуть меня?!
– Выхвати одного-другого, и устрой им показательный суд – вселюдно, чтобы безвольные твои знали, что, когда надо, ты и это умеешь… Главное, помни: растление душ начинается с немого вопроса: «А почему у него есть, а у меня нет?» Не пресекай в людишках дурных порывов! Жадность и зависть сами масла в огонь подольют. В этом твоё спасение. Пусть разбираются между собой. Не мешай инстинктам брать верх над разумом. Или запамятовал, что все, кого ты обирал, сильны были умом?! Не торопи событий. Дай каждому времени развернуть свои порядки. Научись ждать и всё сбудется. Одни устанут ждать справедливости, других досада на отсутствие её сведёт в могилу…
    Жизнь разматывала клубок событий, годы брали своё, и однажды проснулся Некто с диким выражением лица. Сосущий ужас пустоты напугал его не на шутку. Его скрючило, выпятив горб нескончаемого недоумения. «Неужто судьба прошла мимо?!» Завертел головой, ища направление, откуда во все времена приходил ему на помощь голос тьмы.
    Недреманный, тот явился тут как тут:
– Чего тебе ещё?
– Бессмертия хочу.
– Ты упустил время. Погнался за чужим добром, власти возжаждал. А это, как ты должен был предвидеть, сокращает срок жизни. И ещё как!
– Бессмертия хочу!
– Ты, что, жизни устрашился на склоне лет?
– Исполни последнюю просьбу мою – даруй мне бессмертие. Ты же можешь?!
– Мало ли чего я могу. Бессмысленность всех твоих просьб налицо. Бремя бессмертия тебя задавит. Знай, бессмертие венчает чело умеющих пожирать чужие мечты. А ты пил кровь чужого труда. Потому тебе всего лишь долголетие досталось: провожать угасающим взором всё, что топит твои напрасные ожидания.
– Мне снятся духи тех мест, где я обирал обиженных… Неужто жизнь моя прошла всуе?! Но я же был первым, ты помнишь, ты знаешь… Я первым был, первым!
– В чём?! О том, кем ты был, услышишь на небесах или в преисподней – куда попадешь…
    Голос тьмы истаял с первым проблеском зари и с неба низринулась на земли царя Некто рать непобедимая. Впереди неслась огненная колесница – по его душу: выжечь в ней даже тень желания поживиться трудами ближнего…
    И пал мир на те места. Угомонились страсти-мордасти. Теперь сосед у соседа перенимал лучшее, чтобы передать детям своим в наследство умение все блага земные добывать своими руками. И делиться: авось, божий человек порог дома твоего переступит.

СКАЗКА О ЦАРЕ-ПРИДИРЕ, ИЩУЩЕ ЛУЧШЕГО ЗЯТЯ В МИРЕ


    Давным-давно и совсем недавно в крохотном царстве, в махоньком государстве жил-был царёк. А потому что владения его были крошечными, мнения он был о себе ой-ой какого! Зная его обидчивую натуру, подданные кланялись ему при встрече и не смели перечить, потому что заводился он с полуслова и начинал кричать:
– Я тут царь-государь и всё тут в моей воле!
    Дочь растил, красавицу писаную, и, гордясь неземною её улыбкой, звал себя самым важным на свете человеком. А как подросла царёва дочка, стали к ней свататься царевичи-королевичи. И все получали отказ, потому что всех без разбору ставил царь перед лицом неслыханного испытания:
– Слыхивал я, счастье за горами-долами водится. Найдётся ли среди вас смельчак, который добудет его для моей дочери?!
    Женихи беспомощно разводили руками, мол, о том нам не ведомо. И разъезжались, не солоно хлебавши.
    И тут вызвался один с царем тем поспорить.
– А я-то, царь-батюшка, думал, что счастье то в объятях дочери твоей обрету.
– Тоже мне умник выискался! Ты в зеркале-то себя видел? На всё готовое норовишь?!
– Да нет, не зарился я на клочок твоей земли: у меня своя есть, в семь раз твою перекроет.
– Говоришь, в семь раз? Тогда испытаю я тебя... Пойдешь на край земли и добудешь для дочери моей... Что бы тебе придумать такого невозможного?! Всех я посылал туда и ни один не вернулся...
– И не вернутся. Потому что у земли края нет. Думаю, царь-батюшка, от заморочек твоих и дочь твоя успела устать. Да вот нравится она мне, просто нравится. Нрава кроткого, видать, и смешинки в глазах. Ради неё и на край света твоего пойду. Правда, не обещаю, что знаемое мною счастье именно там водится...
    А потому что упорный был наш герой, оседлал он коня и пустился в путь, людей расспрашивая – не видал ли кто счастья такого?!
    Долго ли, коротко искал тот молодец счастье, ни в одной сказке не говорено, но в силы свои поверил, когда со стихиями лицом к лицу оказался, со зверем лютым справился, смертей избежал бессчетных. Но, главное, многому у народов, в чьих землях бывал, научился. Не раз уговаривали его остаться там, красивых невест предлагали и богатства несметные, но образ милой стоял у него перед глазами и никакой другой себе подруги в жизни он не чаял.
    Храброе сердце и умные руки не дали ему испугаться пути. Трудности и соблазны то и дело перекрывали ему дорогу, но всякий раз он выходил победителем... с самим собой, прежним. Обновляясь всякий раз, он чувствовал, что душа его обретает крылья и домой несут его не только ноги, но и что-то ещё, неведомая сила, могущая смести любые преграды.     Теперь и он понимал, что одолеть время и расстояния помогала ему сила любви.
    Как-то раз, едучи на коне, остановился он у большого камня, на котором было выбито: налево пойдешь – в рабство попадешь, направо пойдешь – славу обретешь, прямо помышляешь – голову потеряешь.
    Было над чем задуматься. Вольную натуру его в рабство не тянуло. О том, как переменчива слава, в книгах по истории читал. Оставался вызов прямого пути. «А разве искал я в жизни кривых дорожек?» спросил он себя, и двинул на ту силу, что осмелилась грозиться. Ехал и повторял без конца – голову потеряешь, голову потеряешь, голову потеряешь...
Ехал день, другой. На третий голос его настолько окреп, что теперь уже он грозил тёмной той силе: голову потеряешь, голову потеряешь, голову потеряешь! Потому что я еду – снести тебе поганую голову, пугать умыслившую...
– Выходи, о скольки ты там головах! Выходи – сразимся!
    Трижды – каждое утро – вызывал он потягаться мужеством чудовище, да так и не удостоился чести узреть его.
    И тут осенило его, что чудовище то – есть страх, в человеке от начала времён сидящий, страх перед неизведанным, порождающим неверие в самого себя. И от простой этой мысли стало на сердце легко и чисто.
    Сменив уже которого коня, он замер перед озерцом чистой воды и вдруг увидел в его зеркале... другого человека. Лицо его вытянулось, заострилось: это, наверное, от того, что слишком уж сильно стремился к цели, к милому образу рвался. Вспомнил, что на памяти у него листва сорок раз выстреливала пышной зеленью и опадала к ногам его мягким шорохом. Боже правый! Как долго он отсутствовал! Ждут ли его ещё?..
    Резвой рысью влетел он в пределы крохотного царства-государства своего будущего тестя.
    От скромного достатка заносчивого царька осталось одно воспоминание.
    Село продолжало жить привычной жизнью. В садах наливались солнечным соком плоды. На паперти махонькой церквушки сидела убогая старушка – в ожидании милостыни.
Взяв коня под уздцы, он подошёл к ней и справился:
– Матушка, а что с царством-государством сталось? Где царь? Куда делся его дворец? И что сталось с его красавицей дочкой?!
– Мил-человек, со слов твоих вижу, что не бывал ты здесь давненько. Царь от излишнего честолюбия умом тронулся, ушел как-то из дому и не вернулся. Царицу курдский шейх умыкнул и никто почему-то вызволять её не стал.
– А дочь, куда дочь его делась? Такая милая, светлоокая?!
– А дочь его, мил-человек, давно уже на паперти сидит, побирается.
– Но у неё же был жених, которого царь-батюшка счастье искать отправил!
– Он всех посылал... за счастьем. Да только что его за горами-долами искать, когда оно рядом, под ногами?! Землю надо любить, своё, родное... Помнится, был такой, дерзкий и пылкий... Обещался вернуться, жениться на мне.
– А я и есть тот самый дерзкий и пылкий...
    Опустился он перед ней на колено и признался, что все эти годы не любил никого больше, как и не целовал никого.
    Кто-то ударил в колокол и поплыл над селом глас Божий. Чуткий слух юноши уловил повеление свыше:
– Коли ты и впрямь чист душой и телом, обними суженую свою и поцелуй!
    Так он и сделал. Тотчас сошла со старухи дряблая кожа ожидания и предстала глазам героя возлюбленная, образ которой грел ему душу, пока вершил он подвиги свои будничные.
И увёз он её в своё царство. Благо, оно раз в семь было поболее. Обрадовался народ возвращению молодого хозяина, вновь уверовав в то, что есть кому постоять за их честь и достоинство.

СКАЗКА О КУКОЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕРЕ


    Давным-давно и совсем недавно жил-был князь. И рос у него сын-красавец. Как-то раз на охоте влетела раненая птица в глаз его коню. Тот взвился от боли и вместе с седоком сорвался с утеса.
    Погоревали мать с отцом, потужили, слёз несметно пролили, и пришло им на ум – заказать кукольных дел мастеру сработать для них из дерева «сына» их: в утешение. Выдали ему одежду ненаглядного своего, ладно скроенную, и сказали:
– Век тебе благодарны будем, ежели уважишь душевную просьбу нашу, если сумеешь не истукана сработать, а – как живого, чтоб и коленки у него гнулись, и чтоб с нами за столом мог он сидеть, как бывало...
    В то же время на другом краю царства армянского нежилась в ароматах роз дева дивная, дочь местного владыки. Сколько сватов к ним понаехало – не сосчитать. Наслышанные о бесподобной её красоте, пожаловали женихи из дальних стран. И только вышла она на балкон – предстать восхищенным взорам, только взмахнула рукой с вышитым ею платочком, как ужалила её оса. И упала она в смертный обморок. Всполошился народ, врачеватели забегали-засуетились. Да вот вернуть её к жизни никто из них так и не смог.
    Долго убивались по дочери родители, то одежду ее перебирая, то гуляя по местам, где она любила бродить, встречая зори и закаты. И захотелось им хотя бы образ её сохранить.         Прослышали о кукольных дел мастере и велели слугам отыскать его, из-под земли достать. И нашли-таки.
    Пришёл к ним светлой головы и умных рук мастер, выслушал безутешных супругов и говорит:
– Я не чародей и не кудесник. Нет во мне волшебной силы – оживить вашу дочь. Знаю и я по сказкам о живой воде и мертвой. Обещаю одно – придать дереву всё изящество юности. Научить ходить её, ту куклу, не обещаю, но в почтении к вам сделаю всё возможное. Сработаю как живую... К тому же не вы первые. Князь Сюника сына потерял, я и для них в утешение подобие сына режу.
– Как скоро справишься, мастер? Долго ли ждать нам придётся?
– О том одному Господу ведомо. Как снизойдёт на меня благодать Его, так за дело и примусь – душу вдохнуть: иначе не получится...
    Пришёл мастер домой и говорит жене:
– Собери мне еды на три дня. В лес пойду – искать орешину. Приметил я одиноко стоящую. Пойду, паду к её корням, попрошу простить меня.
– Тебя-то за что?
– А за то, что плоть свою, ако Богородица, отдаст она на сотворение подобия Сына Божьего. И за то ещё, что из ствола её, как из ребра Адамова, дочь владыки нашего должна явиться на свет... Помолись за меня, грешного, упроси и ты, чтобы не противилась она помышлению доброму...
    Быстро ли, медленно бежало время, а настал день, когда обе фигуры, посаженные рядком, напомнили мастеру и его жене о том, что хорошо бы и им детей заиметь...
    «А что, если они в одночасье лишились бы их?!» промелькнуло хладом утраты в голове у каждого из них, и они в испуге переглянулись. А как приодели его и её, жену мастера осенило:
– А давай-ка мы предложим князю и владыке поженить своих чад. Будь они живы, разве не так бы всё вышло?! К тому же они – дети твои рукотворные... Или не любовью ты был одержим, пока обретали они эти черты живые?!
    Сказано-сделано.
    Муж чуть свет оседлал коня и к князю отправился, жена же к владыке подалась, уже в роли свахи. И хотя знала, что сказанное ею будет в диковинку, затеи своей оставлять не собиралась. Это ж какая свадьба будет на всю страну!
    Надо признать – озадачили мастер с женой ту и другую сторону.
    Выслушав мастера и его жену, князь и владыка уединились в своих покоях, ещё не зная – возмущаться подобным кощунством или внять внутреннему голосу, с голосом рассудка ничего общего не имеющему...
    Семь дней и семь ночей судили-рядили родители усопших, пока магия притяжения душ, уже отлетевших на седьмое небо, не свела их мысли и желания воедино.
Утром восьмого дня во двор к мастеру пожаловали обе пары детей утративших. Вошли в светлую горницу, а там их голубки – сидят, прижавшись друг к дружке, словно в любви объясняются. В ласковых позах, они светились изнутри, излучая доверие.
    Брызнули слёзы из глаз родителей и, не устояв перед любовью, при жизни детьми их не изведанной, пошли на то, чтобы души детей хотя бы на том свете соединились.
    Не одну ночь сидел над посланием Верховному Патриарху поседевший от горя владыка. А как выдохнул нижайшую просьбу свою на пергамент и поставил точку, почувствовал – гора спала с плеч. Ему, как отцу, положено было дочь замуж выдать?! Вот, случай и представился. И жених из знатной семьи. Развитой, ремеслам обученный, охотник. С ним его дочери на небесах надёжно будет. Мужчина, он и там опора и поддержка. И так уже свыкся с этой мыслью, что решил князя к себе пригласить: обговорить условия брака.
    Не давало и князю покоя это невиданное и неслыханное. Крутые мысли, наползая одна на другую, горячили кровь и он, мысленно разговаривая с сыном, просил одобрения.         Право выбора, при всех известных свободах, как-никак за ним, отцом. И он, князь, находит, что дочь владыки была сыну вполне достойной парой.
    С этой решимостью и засел он за письмо всё к тому же Верховному Патриарху.
    Начались приготовления к свадьбе.
    Тем временем пришёл ответ: души усопших венчаться не могут.
    Приутихли отцы, пригорюнились. Только любовь к детям настолько переполняла их, что решились они пойти дальше.
    Через год после «помолвки», а они так и поступили, встала в горах часовенка, вместившая родных и близких «брачующихся». Отстояв на коленях ночь покаянных молитв, владыка благословил молодых на счастье радостей неземных.
    Так оба дома и породнились.
    Прошло сорок недель и жена мастера разродилась двойней: мальчиком и девочкой. В крестные им вызвались князь и владыка с супругами. Только Верховный Патриарх опередил их. Кто знает, может, хотел тем загладить невольную вину свою перед памятью рано покинувших мир раб Божьих?!
    С тех самых пор повелось у нас особливо уважать мастеров-варпетов, на все руки умелых.
    В Сюнике выглядывает из-за горы чета поседелых уже крестьян – в камне рубленая. Говорят, это потомки подданных князева сына. Твердят, что это они из-за горы выглядывают, мечтая хоть краем глаза глянуть на мир, где обитают сведенные любовью воедино ОН и ОНА.

СКАЗКА О КНЯЗЬКЕ-КОРОТЫШКЕ НЕДАЛЕКОМ УМИШКЕ


    Во времена давно минувшие жил-был ашуг, сказитель бывалый, много чего на веку своём повидавший. Устав от долгого пути, прикорнул он у камня придорожного и ночью слух его уловил голоса из-под земли идущие. Вскинулся в холодном поту, потряс головой, потом снова к камню припал – не ослышался ли?! Бывало, сказывал он народу песни и баллады от имени тех, кто славно пожил и оставил в людях добрую память о себе. Не забывал он и постыдных делах напомнить – в укор и в назидание. Голоса продолжали звать ашуга и он послушно обратил к ним певчую душу свою. Слово за слово западало ему временем доверенное. А началось всё почти с распевного стиха:
Бог мысли слышит, Дьявол же – слова.
Поосторожней языком ворочай!
Прислушайся, к чему растёт трава.
От оскорблений жизнь людей короче.
Где помыслы? Воздеты в вышину.
А умысел? Он зуб на ближних точит.
Гармония рождает тишину.
К возвышенной любви воздеты очи.
От Бога их молитвенная глубь.
От Дьявола злокозненные страсти.
Кто Бога отвергает, сердцем глуп.
Тому от Дьявола - все атрибуты власти.
    Дав ашугу перевести дух, голоса повели стародавний рассказ свой и ему не суждено было уже оторваться от их напевной речи...
    ...Сразу, как не стало Великой Армении, в каждом из тысячи царств остался править ишхан: где князь владетельный, а где и князёк – по числу сел, несущих ему дань. Сам по себе крохотный мирок жил как умел, довольствуясь тем, что Бог послал. И всё было бы хорошо, пока одному из них, князьку-коротышке, не привиделось во сне: он, единственный, правит всем миром армянским, и кланяются ему в ножки нахарары знатные, семьи родовитые. Взыграло в нём нечто, чему никто на свете белом объяснения не даст. Поделился он с женой почти воочию увиденным и, кажется, навсегда потерял покой...
    День думал, неделю маялся, месяц места себе не находил. От грешных мыслей голова распухла и боль, нестерпимая в изначале своём, едва не снесла её с плеч...
    Кто знает, может, тем бы оно и кончилось, не приди князьку-страдальцу на помощь сам Тамерлан, прозванный Хромцом. Войско его разметало шатры свои по ту сторону реки Аракс, и Вардгес, так звали убогого нечестивца, то ли по самонадеянности своей, то ли потому, что кровь в голову ударила, уже не мог отличить звёзды от костров, разжигавших в нём неуёмную силу власти.
    Сон был, что говорится, в руку.
    Дождавшись первых проблесков зари, оседлал он единственного своего приличного на вид жеребца и робкой рысью направил его к великому стойбищу.
    Дозорные перехватили князька и, накрепко скрученного, бросили к ногам своего повелителя.
– Развяжите, пусть говорит кто он есть и зачем к нам пожаловал?
    Подобострастно изогнувшись, тот отвечал:
– Выслушай, покоритель стран и народов, позволь слово молвить. Я – управитель Хота. Подданных у меня считай что нет, а те, что остались при мне – все до единого строптивы: с нажитым расстаются безо всякой охоты. Всё из них выбивать да выколачивать приходится. Да и соседи мои, ишханы знатных домов Сюника, дружбой меня не жалуют: земли-де у меня скудные, леса да горы... А ведь я мог бы всей Арменией править и встречали бы тебя сегодня толпы восхищённых...
– Велеречивый, ты так и не ответил на мой вопрос.
– А не стал я говорить тебе правду, потому что пожалел я Тебя, и, прости Господи, воинов твоих...
– Ты о чём, ничтожный?!
– О том, что не видать тебе края нашего, пока звонит колокол Хота. Набат сзывает народ, едва заклубится пыль под копытами коней иноземцев. Все вы к нам из долины валите...
– Колокол, говоришь, гудит?! Так заткни ему глотку! Очистишь путь моим бесстрашным – поставлю тебя надо всеми достойными. Даю тебе ночь. Прояви себя...
    Голоса подземельные стихли, словно отдышаться хотели от подлости, так в веках безнаказанной и оставшейся. И слуху ашуга открылась вся бездна неслыханного предательства.
    Глубокой ночью, когда село погрузилось в сон, взвалил князёк на плечи неподъёмную вязанку хвороста и, тужась, полез на колокольню. Лез долго, обливаясь потом, но и теша себя мыслью, что уже наутро хозяином мира армянского будет он... Задел головой язык колокола, но успел перехватить звон. И в страхе, что хворосту может не хватить, скатился вниз и натаскал ещё. И развёл костёр под колоколом. И жар пошёл душить стозвонную медь, колокольню заволокло дымом, который – в ярости – свет очей был готов князьку выесть...
    В Сюник конница Тамерлана вошла без потерь.
    Колокол Хота онемел.
– Как такое могло случиться? – дивился народ.
    И Тамерлан снизошёл до ответа:
– Не с меня спрос, с князька вашего. Он теперь будет вами править, ему слово дал... А слову своему я хозяин. Несите книги свои. Мне свой народ просвещать надо! У меня богатейшая в мире библиотека. Под стать той, что сгорела в Александрии...
– Но ведь книги наши, Тамерлан, о вере Христовой. Это Евангелия и Жития святых наших...
– Коран с Библии списан, а та – с других писаний. Жития святых и мучеников – пример для подражания. Это – плата за мою так называемую дикость. Большей дикости, чем предательство, я не знавал... Разбирайтесь в себе сами.
    Пощипав сочной травы предгорий, конница Тамерлана оставила Армению. А ещё прихватил Хромец глины армянской – к сохнущей руке прикладывать. «Уж если из нее Адама, первочеловека, слепили, то и ему помочь она должна, эта вкусная глина с пристанища Ноя!»
    Предав земле павших от мечей и копий, отслужив в уцелевшем храме сорокоуст, народ молча принялся за прерванные набегом дела.
    Дважды жеребец князька сбрасывал его на скаку. Но тот был живуч. А тут ветры подули. Ураган налетел. Загудел колокол Хота. И не умолкал три дня и три ночи. А как поднялся звонарь на колокольню, видит: тело князя к языку привязано. То-то звон стал глухой какой-то...
    И остались все князья-нахарары править по своим землям. Лишь народ Хота не пожелал больше ни под кем ходить. Остался верен своему колоколу.
    Слава о том селе по всему Востоку пошла. Приезжали из дальних стран – на колокол посмотреть, звона его удостоиться, на людей гордого Сюника полюбоваться, да могиле ашуга поклониться, сумевшего обратить предание в грустную повесть, поведанную могильными червями.
    Говорят, и по сей день бродит по горам тень того ашуга, услаждая слух печалями истории – в назидание потомкам.

СКАЗКА О СУДЬБЕ ТРИДЦАТИ СРЕБРЕНИКОВ


    В муках родин пришла к людям и новая эра.
    Родился младенец, призванный Богом-Отцом пострадать за прегрешения наши. Случилось это в Святой земле. В один день с ним, в Риме, в семье легионера появился на свет и Лонгин, которому выпадет тяжкая доля – ткнуть своим копьём истекающего кровью Христа в бок – убедиться, жив он или нет...
    Лонгин, дослужившийся к тому времени до сотника, слыл самым ревностным в окружении прокуратора по имени Пилат, поставленного надменным Римом над провинцией, с легкостью отдавшей божественного сына своего на растерзание.
    Между сотником и Иисусом болталась на веревке судьбы жизнь ещё одного человека. Звали его Иуда из местечка Кариот. Это ему выпала честь указать на учителя своего, Христа, когда люди Пилата обыскались в поисках мессии, тридцать три года назад чудом ускользнувшего от палачей царя Ирода, которому был сон: едва взойдёт звезда над Вифлеемом, явится тот, кто перевернёт мир. А тем, кто успел награбить богатства несметные, ой как не хотелось с ними расставаться!
    Выдал, значит, Иуда учителя своего и пошёл своей дорогой. Теперь у него в кошельке позвякивали тридцать сребреников, деньги и по тем временам немалые. К радости по случаю обретения шалых монет примешивалось чувство невольной вины перед человеком, бескорыстно отдававшем время своё на то, чтобы облагородить низменные души, коими кишела земля Иерусалима.
    Позвякивая, монеты словно пытали его вопросом: –  А как дальше ты жить будешь? И будешь ли жить? Там, на дыбе креста, чувством и твоей вины исходит человек, отдавший годы и тебе, желая видеть в тебе человека совершенного, готового делиться с ближним...
    «Заткни уши и иди своей дорогой, не оборачиваясь, не то найдёт на тебя покаяние за содеянное и тебе уже не дано будет выжить!» Но как ни настойчив был голос бушующих в нём страстей, что-то остановило его и заставило обернуться...
    В ту минуту Иуда ещё не знал, как велико притяжение места, где человек преступает закон совести.
...Весть о том, что казначей Христовой братии болтается на суку, пришла в город в минуту, когда сотник Лонгин, по требованию ненасытной толпы, вонзил своё копьё под ребро распятого... Взвился душераздирающий женский крик: то дочь и вдова Иуды, всплеснув руками, принялись вселюдно рвать не себе волосы. Утихли они лишь тогда, когда караванщик, вынувший висельника из петли, передал тело родным.
– Пошарь в одежде. Проверь, не ограбил ли его кто, пока висел?
– Кошелёк, мама, на месте.
– Теперь мы спасены.
– Люди будут осуждать нас...
– Только те, кому эти тридцать сребреников не достались. Поверь мне, каждый из учеников распятого рад был бы начать жизнь, имея за пазухой такое богатство...
    Не успели истаять звуки, порождённые словом «богатство», как на пороге их дома возник сотник Лонгин.
– Я пришёл разделить с вами горе и... его деньги.
– Иисус, Иуда отдал за тебя жизнь, раскаявшись в тягостном одиночестве, а этот римлянин явился к нам отнять последнее. Покарай его, если ты и в самом деле велик!
Как дошёл её скорбный вопль до небес, воскресший из мёртвых спустил Лонгину кару:
– Быть тебе мужем дочери раскаявшегося! И да пребудут с вами тридцать сребреников прощением моим!
– Лонгин, тяжкий крест принимаешь, оставаясь с нами. И хотя знаю, что корысти ради переступил ты порог нашего дома, тем не менее – рады мы тебе: деньги защиты просят. Вместе, надо думать, мы не пропадём...
    Разложенные на столе, тридцать маленьких укоров совести горячили кровь фантазий.
– Давайте купим себе приличное жилище. Сколько можно жить в такой убогости?! – предложил Лонгин.
– Никак хочешь беду навлечь на нашу голову. Пока я жива, денег этих никто не тронет. Иначе не выживем...
– Ты, что, собираешься сидеть на них?! –  вскинулся новоявленный зять.
– Не сидеть, а подсиживать ими. В рост буду давать, к тому же – под честное слово с распиской, на которую проценты будут расти день ото дня...
– А мне что делать?
– А тебе, Лонгин, следить за тем, чтобы долг возвращали вовремя. Выколачивать из тех, кто зазевался и просрочил выплату.
– Милая тёща, уверена ли ты, что сумеешь уберечь доставшиеся тебе деньги?
– Я, милок, не деньги буду давать в долг, а буду гарантом тех расходов, которые себе люди пожелают позволить... Они у других будут одалживаться – под то, что у меня есть. Тогда все тридцать останутся нетронутыми. Зато все будут знать, что под это они могут чуточку расслабиться, перебиться... А кому не повезёт, тот с нами процентами рассчитается, то есть имуществом своим, под которое мы тоже залог будем брать...
– Умна ты, ничего не скажешь. Отныне и внуки, и правнуки твои будут по гроб жизни обеспечены...
– И всё благодаря гробу Господню. За что я любила Иуду, так это за его жертвенность. Она была ему за любовь, потому что не по чувству женился он на мне: за долги отца меня ему отдали...
...Группу туристов из всех христианских стран водили по музею Всемирного банка. В одном из залов, где приглушен был свет, на пергаменте из человеческой кожи, покрытые патиной тысячелетий, темнели тридцать монет.
– Какого века чеканки эти редкие деньги? – справился один из туристов, по всей видимости, коллекционер. Знать бы, сколько они стоят?!
– Чеканили их в Риме задолго до рождества Христова.
– А как они попали сюда?
– Эти тридцать сребреников бережно сохранили дня нас потомки Иуды. Выжили и сберегли, как святыню... Как плащаницу, скажем...
– Не богохульствуйте! Иисус простил и вы умейте прощать. Не будь этих монет, всей мировой финансовой системы бы не было. Что далеко ходить: вас бы здесь не было! Вдумайтесь, на какие  деньги вы сюда приехали! Да на проценты от процентов в энной степени, дамы и господа... По Эйнштейну, если хотите.
Когда автобус с туристами отъехал от храма Иуды, гид, задержавшись перед зеркалом, поправил галстук: время во все времена должно внушать уважение к тому, за что плачено жизнью.

СОКРОВИЩА СТАРОЙ ГЮРЗЫ


    Жили-были два брата. Один – весельчак и балагур, другой – угрюм-душа и скупец, каких свет не видывал. Одному жизнь улыбалась и дарила радости, другой одним уже выражением лица отгонял их прочь. Но не прочь был ходить за братом и подбирать всё, что тот – по широте натуры своей – готов был первому встречному-поперечному подарить: за так, за милую душу – пусть ещё кому-то будет ходить по земле легко и не так уныло.
    Как-то раз, возвращаясь с очередной гулянки у друзей, с которыми связан был годами трудной, но и хорошо оплачиваемой работы, провалился куда-то под землю. Сколько он там пролежал, не помнит, а как ударил свет утра и осмотрелся он вкруг себя, сообразил, что угораздило его в чью-то нору залететь. Глаза стали привыкать к темноте и тут заметил он большую змею. Чешуя отливала тусклым золотом, а недвижный взгляд слова не давал вымолвить.
– Чем порадуешь старую гюрзу, приятель?! Поведай, что там, на свете белом творится? Опять людишки жрут друг дружку поедом или угомонились уже?!
– Жрут почище прежнего. Зависть сушит им мозг, жадность мыслить не позволяет. Мельчают душой и хиреют телом.
– Мне уже двести веков как исполнится, а они грусть-тоску на меня наводят. И ты, небось, из того же племени. Испытаю-ка я тебя. Наверх хочешь, расскажи мне что-нибудь смешное из жизни двуногих пресмыкающихся. Придутся мне по душе слова твои, отпущу и одарю щедро, а нет – съеден будешь...
    Гюрза свилась в тугой клубок и приготовилась слушать.
– Воля твоя. Что запомнить успел, тем с тобой и поделюсь. А если что не так – не обессудь. Годы твои, мудрая, научили тебя всякому. Что до меня, то из всех историй, которые слышать когда-либо приводилось, запомнилась одна. А уж какая она, смешная или нет, тебе решать...
– Не тяни, а то недолго вмиг в утробе у меня оказаться...
– Как ты знаешь, на землю нашу то и дело соседи наведывались – ближние и дальние. Прослышали, наверное, что хлеб у нас походный в обиходе, что лоза наша вином отменным славится, что травы гор наших долголетие дарят... Пришли, значит, опять воевать край армянский. А тут скалы неприступные, народ непокорный. Год, говорят, держали в осаде, пока два дурака-недоумка, позарившись на посулы хана, ночью тайком ворот врагу не открыли...
    Разорил хан страну, народу порубил несметно, книг бесценных вывез не одну тысячу: целый караван верблюдов отрядил на это. А покуда слыл хан человеком слова, то и решил перед строем воинов своих двух оборотней из армян вознаградить щедро. Воздать, то бишь, по заслугам.
    Объехал хан на вороном коне своё войско и говорит глашатаю:
– Труби, чтоб все знали, и эти двое в первую голову.
    Огласила труба волю ханскую:
– Сколько чего одному воздам за чёрное дело его, вдвое больше перепадёт другому... Не жмитесь, изменники, просите от души, да не промахнитесь. И золотом осыплю, и коней дам рысистых, и ковров – нежиться до скончания дней ваших...
    В утробе у гюрзы заурчало, булькнуло что-то и смолкло.
– О, великий из воителей мира! Дозволь мне первому...
– Проси, ничтожный!
– Выколи мне глаз...
    Гюрза не шелохнулась, но что-то закапало из её глаз и мягко упало на землю. Прошла вечность, и змея прошипела:
– Горьким смехом изошла душа моя, горьким смехом. Подбери каменья и будь счастлив...
    Выбрался младший брат из змеиного подземелья и побрёл домой. Темень и страх утомили его и он уснул как убитый. Разбудило его тяжёлое дыхание жены:
– Говори, кого ограбил, несчастный? Сейчас стражники нагрянут и конец нам.
– Если ты насчет камешков, не трусь: их мне старая гюрза подарила.
– Ты, что изменяешь мне? К тому же со старыми?!
– Гюрза – змея, а не любовница.
    И – слово в слово – рассказал ей всё как было.
    Не успел муж за порог выйти, как жена его кинулась к сестре своей. Та замужем была за братом весельчака. Высыпала на стол горстку сверкающих драгоценностей и говорит:
– Он думает, что рассеял мои сомнения. А я-то знаю, что жену сосед вот уже сорок лет зовёт не иначе, как гюрза. Или не права я, сестрица?!
    Пока сёстры держали совет, как им быть, неслышно вошёл старший брат. Как увидел богатство такое, глаза разбежались. Сгрёб каменья в кулак, увязал в платок и нырнул в подпол – запрятать подальше от глаз. А как вылез оттуда, велел обеим рот на замке держать, пригрозив, что сам их прирежет, если пикнут кому о сокровище.
    К вечеру возвратился младший навеселе, как обычно, вошел враскачку и к жене:
– Подай-ка мне один из тех камешков, что я вчера принес, я духанщику за год задолжал, и вперед хотел бы дать, чтобы было на что душу отвести... Не на тебе же?!
– Я тебе отведу. И не только душу. Нет твоих камешков. Брат забрал...
– Он-то откуда знать о них мог?
– А я отнесла и сестре их показала. Он и отнял их, и припрятал. Велел молчать, не то прирежет...
    Не прошло и часа, крадучись, вошёл старший брат. И плотно прикрыл дверь. И на щеколду запер – для верности.
– Так, так, братец. Я рук не покладая тружусь, еле концы с концами свожу, а ты, ничего не делая, каменьями да жемчугами обрастаешь?! Несправедливо это, несправедливо.     Поделись, как тебе это удается, или не знать тебе покоя до конца дней твоих!
– Что разорался? Я ещё не ужинал, а ты в крик. Жена, подай нам вина да закусить. Вот поем, всё тебе как на духу и выложу, хоть и не обязан...
    Выведал старший, где братец его в яму угодил, вскочил с места и, так и не дослушав об условии гюрзы, рванул за дверь.
…Ждали его ждали, да так и не дождались.
    Вот и я не помню, чтоб угрюмые люди кого-нибудь смешить умели. У них средь бела дня и улыбки-то жалкой не выпросишь: буравят тебя жадными глазами, как пытают: а что мне за это обломится?.. Потому и горбятся раньше срока, и усыхают от зависти.

СКАЗКА О ДОБРОМ ИМЕНИ


    Давным-давно и совсем недавно жил-был человек. Звали его Арис. Родню его турки вырезали, сам – семи лет от роду – в приют угодил. Насмотрелся там всякого и разного, поголодал с такими же, как он, сиротами, сапожное ремесло освоил, плотничать научился, траву косить и хворост заготавливать. Так что ко дню, когда их в жизнь выпустили, он уже знал – что почём. К людям научился присматриваться, добрую речь от дурной отличать.
    В первой же семье, куда взяли его в подпаски, раз и навсегда усвоил: коли нет кому за тебя заступиться, каждый, кому не лень пнуть горазд. И так во всём: где вкусным куском обойдут, где маленьких радостей лишат, смекнув, что человек умеет и малой толикой обойтись. А усвоив первые уроки взрослой жизни, стал соображать – что и как делать, где и как себя вести.
    Отработав три года и чуток окрепнув, решил Арис своим умом пожить. Что куска хлеба ради спину гнуть? Как, теперь он и не вспомнит, но случилось так, что очутился он на пороге приходской школы. Отец Минас обучил его грамоте и счёту и готов был оставить его при себе служкой, но душа Ариса в мир просилась - к людям. Хотелось испытать себя на деле: руки чесались и голова гудела от идей.
    Человек от земли, знал Арис почём в горах каждый клочок её, как знал и о бедах людей, земли которых с каждым годом скудели на урожаи. Соль! Она сживала человека с насиженного места, пожирая пространство жизни.
    Из головы не шли два счастливых года, проведенных у отца Минаса. Пришла на ум крещенская купель: туда ведь тоже соль клали. Не потому ли армян зовут солёными?! А, может, это горя народного слёзы, стекая с гор, застоялись в Араратской долине?!
    Пресытилась земля бедами, горечью переполнилась и перестала родить.
    Сорок дней бродил он по брошенным землям, пытаясь понять – с какого боку к напасти такой подступиться. И возносил молитвы:
– Богородица-мать, всеблагая спасительница наша, надоумь, вразуми – как вернуть людям землю, за которую в веках столько крови пролито?!
И был ему сон. Теплые руки матери коснулись его висков, сняли тупую боль бессилия, дали отдохнуть душе, беспрестанно мечущейся в поисках выхода.
    Выхода соли?!
    Помнит человека, готового лоб расшибить о каменные плиты храма перед образом Богородицы – лишь бы выведать у неё тайну воскрешения утраченных земель.
– Я тебе все какие только на свете толстые свечи есть поставлю, только шепни – как избавить столько земли от соли! Я скуплю её у отчаявшихся, превращу в сады и поля зеленые и им же продам втридорога. И ты увидишь, они мне ещё в ножки будут кланяться, благодетелем называть станут...
– А тебе, Арис, на что знать – как соль из земель здешних выгнать?
– Коли выпадет мне доля такая, будет мой труд вечным памятником матери моей, едва успевшей вскормить меня... О том, какие она возлагала на меня надежды узнал я уже с чужих слов... Вот и хочется оправдать её ожидания...
    Смилостивилась Богородица над Арисом и внушила – что и в какой последовательности делать. Сила материнской ласки подняла его и повела туда, где земли были засолены более всего.
    Чахлое деревце айвы да старая виноградная лоза держались из последних сил. Старая нани по осени пробовала плоды с них, дивясь солоноватому при-вкусу некогда сочных и сладких фруктов.
    Долго ли коротко мотыжил Арис ту землю, никто не знает, но только в один прекрасный день слух прошел по земле Араратской, что солончаки отступать стали и что сотворил это чудо простой парень из села Арташат.
– Неужто можно будет вернуться в родные дома и жить по-прежнему?
– Завидный жених.
– Золотая голова!
– Работа в руках у него горит...
– Вот бы нам такого работничка!
    Невесты – одна другой краше – в богатых одеяниях щеголяли по улице села, желая привлечь к себе внимание. Да только выбор Ариса пал на скромницу Маргарит, дочь вдовицы Вардуи, известной на всю округу портнихи. Сам гол как сокол, пришел он в дом к ним зятем – с котомкой нехитрых инструментов за плечами. И жизнь его наладилась. Трудились всей семьей, вместе заработкам радовались, отгоняя бедность.
    Благость богородичная снизошла на их дом.
– Начни с сапожной лавки! – был голос.
    А как дела пошли, оставил он лавку младшему в семье и пошел плотничать.
    Преуспел и в этом. К нему из дальних сел за добротной мебелью тянулись. Отбоя от заказов не было. Обучил соседских ребятишек своему ремеслу, чтобы успеть всем по душе шкафы да тумбочки сработать.
    Даром, что ли, говорят, добро, оно всегда к месту. На сельском сходе решил народ Ариса старостой своим избрать.
– Знаем, не дашь ты в обиду человека...
    Арис первым поклон отвешивал учителю, врачу и священнику. С приставом был на равных, потому что пользу свою людям осознавал...
    Так и жил бы Арис до скончания века, да всякому смертному урочный час предусмотрен свыше. Воздали ему почести, как положено по христианскому обряду, и проводили в последний путь в поклоне: как никак земли спас, и ушёл, словом никого не обидев...
    И уже на пути в рай вспомнил Арис, что весна на дворе, а он на небе: не сможет помочь старой Варсо огород вскопать. Знал, что сосед её, Микаел, пообещав подсобить, забудет, как всегда, о слове данном, бросит человека на произвол погоды...
    Встретили Ариса ангелы и архангелы, херувимы да серафимы. Обступили, пытают:
– И что же ты, мил человек, столько благого людям сделав, ничего с них не взял?
– А что я должен был взять с них? Да и за что? Ведь, все, что ни делал, я как бы не только для них, но и для себя вроде бы делал – для души. Али не так?!
    Подивились на небе его бескорыстию и показали место, где ему  гулять и чудесам небесным радоваться, где спать и где есть-пить.
    Проспавшись после столь утомительного – в сорок дней – путешествия, вышла душа Ариса побродить по райским кущам. Слух его ублажали соловьи трелями неслыханными, ароматы роз пьянили и глаза разбегались: так много всего диковинного привелось ему увидеть сразу.
    Солнце в раю вставало и садилось так же, как на земле, словно и не покидал он её вовсе. В один из дней встретил Тадеоса. Тот на земле водой ведал. Всем поровну, строго по очереди, отпускал её на поля и в сады. Лекаря Парсама узнал, того, что лечил и денег ни с кого не брал: жил тем, что в дар, от чистого сердца ему приносили... Как-то раз мелькнула фигура мельника, в долг моловшего зерно, ему привозимое... Было с кем общаться, но и любил Арис побыть наедине с мыслями своими о тех, кто обогрел его на земле и дал раскрыться незаурядным его талантам...
    Тутовое дерево, под которым в раю стол был накрыт для него, давало раскидистую тень и, сидя во взвешенной тишине, он не раз задавался вопросом:
– Будь мне жизнь дана еще раз, как бы я её прожил, как бы тем даром бесценным распорядился?!
    И отвечал себе:
– Скорее всего так же. Иначе не мыслю её. Да и бабушка говорила: как пройдёшь путь свой земной, упади на землю, раскинув руки так, чтобы вслед идущим ясно было – куда ты шёл и что намерен был сделать для ближнего...
    Сверху земля как на ладони. Всё видать и всех, ежели всмотреться. Вон Арто копошится на пятачке своего двора. Небось опять у Арутюна в ночи наседку стащил или пару досок – у Вардана. У зажиточного можно, оправдывался Арто, за руку схваченный... От пристава откупался, и опять за своё...
    Гороз, сменивший Тадеоса на воде, уподобился вишапу из сказки – драл с сельчан за каждую каплю воды втридорога и всё грозил, что лишит их воды вовсе, если жаловаться куда посмеют... Старики уходили из жизни, на смену им приходили внуки и правнуки. Жизнь на земле продолжалась, ожесточаясь каждым новым потрясением в судьбах людей.
    Как-то раз, придя к своему дереву, Арис глазам не поверил: ни есть, ни пить ему никто не выставил. Справился, удивлённый, у пролетавшего мимо ангела:
– Дружочек, здесь для меня каждый день стол был накрыт... Скажи на милость, куда это всё подевалось?
– А никуда, любезный. Просто на земле  о тебе никто уже не помнит...

СКАЗКА О РЕДКОМ СОКРОВИЩЕ


    Давным-давно и совсем недавно – в который уже раз! – ступила на землю Армении нога чужеземца. Народ, так и не привыкший к погромам и разбоям, по тайным тропам стал уходить в горы. Не стали ждать пожарищ и учёные монахи: завернув бесценные манускрипты в одежду, потянулись к укромным местам, где можно было б доверить времени священные книги, слово Божие людям несущие.
    История не сберегла для нас имена тех, кто корпел над каждой строкой Евангелия, выводя каллиграфическим почерком слово за словом. А ведь в холодные зимы в тесных нетопленых кельях приходилось подолгу дышать на пальцы, чтобы вывести кованого слога письмена месроповы.
    Век за веком листала земля армянская историю разрушений и созидания, искренне веря, что труд праведников пропасть не может.
    Так оно и случилось.
    Книги, запрятанные по пещерам и каменным норам, рано или поздно возвращались в монастыри и храмы.
    Когда сын Чингисхана стал похваляться перед отцом: – Иди и ты увидишь, как я их приструнил...
    Видавший виды воин спросил у сына:
– А книги, книги ты у них отобрал?!
– Я отнял у них скот и почти весь урожай, я поставил их на колени...
– Одолеть армян можно, лишь отъяв у них священные книги. Ещё собираясь сюда, я вызнал, что их женщины, все до единой, снимали с себя драгоценности и выкупали попавшие в плен рукописи... Ты не знаешь их, а потому считай, что ничего ты пока не добился...
– Но я отнял у них всё, отец...
– Глупец ты, сынок. Этот народ выживет, одной травою питаясь. Кстати, она здесь повкуснее будет – по коню своему вижу. А коли не понял ты до сих пор, с кем дело имеешь, знай, вера укрепила их волю, научив из камня выжимать невозможное. А ещё с ними духи гор...
– И ты в это веришь?
– Не в пример тебе – верю. И в разум их предков тоже. Иначе б они не выжили в окружении диких племён.
– Отец, все это они... себе напридумали... Чтобы мы, степняки, перед ними шапку ломали... Не пройдёт. Я знаю, как их к ногтю прижать!
– По-твоему и Ноя-патриарха они придумали?!
...Выпорхнув из седла, пал к ногам Чингисхана взъерошенный воин:
– О, великий, дозволь сказать...
– Говори, да разборчивей.
– В одной из пещер, воитель, нашли мы книгу красочную... Только, вот, странная она. Есть страница первая и последняя есть, а пролистать её не можем.
– Не один век пролежала, видать, она там, нас ожидаючи.
– А краски на ней – как вчера нанесли...
– И это всё? – растягивая слова, – спросил Чингисхан.
– Нет, великий! Мы возле той пещеры монаха поймали. Он то ли спрятаться от нас хотел, то ли отвлечь внимание от книги...
– Где он?
...Смиренный вид пленника и горящий взгляд не очень-то вязались друг с другом.
– Кто будешь?
– Послушник я из Амагу-Нораванка.
– И чем знаменит твой монастырь?
– А тем, что на фронтоне храма его Бог-Отец наш всемогущий на мир взирает и на дела наши на весах совести поглядывает. Да будет мне дозволено сказать, хан, что с тебя, словно, срисован...
– С меня?!
– Скорее всего... И глаза у него раскосые, и взгляд, под стать твоему, взыскует...
– А что ещё вы там сторожите от нас, пришельцев?
– Один из первых храмов своих с ранними крестами. Он ставлен так, что не рушится, какие бы толчки ни шли из-под земли...
– И это всё?
– Да нет, повелитель. На стенах того храма любой из твоих воинов узрит диво дивное: будущие зодчие наши экзамен на зрелость сдавали, вписывая сложнейший орнамент в один из камней прочной кладки...
    Надоело Чингисхану слушать, как расхваливает монах достоинства своей братии. Выхватив каменную книгу из рук молодого воина, он обрушил её на голову послушника.
    Закапала алая кровь на ту книгу и – о, чудо! – стала она страницы свои на легком ветру переворачивать – как жертвенных голубей в небо пускать.
...Время клонилось к закату, когда Чингисхан вышел из задумчивости.
    Монах, голову которому перевязал личный лекарь повелителя, постанывал.
– О чем она? – справился великий.
– В ней духовные поиски предков наших. По такой книге положено было иметь каждому монастырю и каждой Пустыни, включая женские. Самому учёному и прилежному доверялось – переписать всё мудрое, что народ наш к тому времени удумал...
    Потупив взор, стоял перед Чингисханом его непутёвый сын.
– Эту книгу оставьте им. И, обращаясь, к еле живому монаху, добавил:
– Не забудьте вписать туда и о моем великодушии. Авось, в раю зачтется мне это.

СКАЗКА О КИНЖАЛЕ ЧЕСТИ


    Теперь уже никто и не скажет, с каких пор повелось у нас кинжал передавать от деда к отцу и от отца к сыну. Булатной ковки, он радовал глаз, внушая уважение и давая понять, что на поясе у человека не просто оружие, но и символ его мужского достоинства.
    Вручал юноше этот знак порядочности либо старший в роду, либо отец.
    Ручной работы кинжал мог поведать о своём мастере столько же, сколько сказитель о великом воине. Кто с булатом знаком, тот знает язык его сдержанности.
    Как-то раз призвал князь своих храбрецов, смотр им устроил. На глаза ему попался ладный кинжал юноши и он предложил обменяться оружием.
– При всём почтении к имени рода твоего, не могу, князь. На этом клинке дед мой клятву верности в дружбе давал своему другу-грузину. Они обменялись папахами, поясом с кинжалом и, взрезав большой палец, смешали кровь свою, пообещав – если что – заботиться о семье другого. Они на базаре впервые встретились. Сперва товаром обменялись, а, посидев в духане, и кинжалами. Прости, дорог он мне, сил придаёт. Будто не дед, а я должен о семье его знакомца заботиться.
    По сердцу пришлись князю слова юноши и говорит он:
– Поступай ко мне на службу. Одет будешь и обут, и слово, дедом данное, сдержать сможешь: за верную службу, сынок, не деньгами, уважением платят.
    Взревновал младший из слуг князевых хозяина своего к юноше и не взлюбил – безо всякой на то причины. И задумал убить того при случае, кинжалом его завладеть.
    Случилось так, что оба они влюбились в княжну. Безответно, но влюбились. А слепая любовь, как известно, на необдуманные поступки толкает. Поспорили – кто княжне подарок побогаче добудет, тот и будет ей покорно служить.
    Отпросились они у князя на три года, три месяца и три дня, и разъехались в разные стороны. Младший, ревнивый, на юг подался – в надежде поживиться на шелковом пути, юноша – на восток: мудрости набраться.
    В назначенный срок оба предстали пред ясны очи княжны.
    Расстелил младший ковры невиданной красоты, бросил к ногам её каменья драгоценные. Ждёт похвалы. Поощрения ждёт.
– И где ты это всё раздобыл, признайся?!
– А на путях караванных. Купцам защиту свою предлагал от разбойников и грабителей. Вот и расплачивались они со мной своим добром.
– И многих разбойников ты одолел?
– Как прослышали они, что я в тех краях объявился, разом все по норам попрятались. Никто носа казать не смел.
– Выходит, брал ты плату за страх, тобою ж навеянный?!
– Выходит так. Только никого я не принуждал к этому: они сами с великой охотой раскошеливались...
– Собери товары свои заморские. Не по душе мне дары твои. Веет от них чем-то нечистым, хотя выглядят они добротно. Видно, что добрыми руками сработаты...
– Но, княжна, я так старался угодить тебе...
– Угождать мне не надо. Служить – служи, если душа к тому лежит, Тронута твоим рвением. Оставайся при отце моём. Я – не караван, сопровождать меня. Не смей скакать рядом даже на охоте...
    Темная кровь обиды ударила в голову младшему, но он смолчал, затаив зло теперь и на княжну.
– А ты с чем вернулся из дальних странствий? – обратилась она к юноше.
– Я, княжна, все эти годы радости в душе копил, ибо усвоил истину: всё у человека отобрать можно, кроме благости, от смирения в терпении лелеемой.
– Выходит, ты ничего не накопил и тебе нечего положить к моим ногам?!
– Из того, что можно потрогать руками - нет.
– А что же ты мне принёс?
– А то, что явно и так: уважение к личности твоей, к живому уму, почтение к знатности...
– Выходит, всего этого не было в тебе, когда ты покидал наше княжество?!
– В таком понимании – нет. Странствия научили меня жить по-человечески и людей понимать. А вывез я из дальних стран воду волшебную. Окатишь кого с ног до головы – весь он и проявится с мыслями потаёнными.
– И кто тебе дал ту воду?
– Бог. Святой источник есть на Востоке. Всякий может набрать оттуда воды сколько душе угодно. Вода его не убывает.
– И что это за родник, смельчак? Много ли дэвов и вишапов его стерегут? 
– Совесть людская там стража бессонная, княжна. А ключ тот бьёт в каждом из нас.
– В каждом из нас?
– В каждом. Это, княжна, колодец сознания нашего. Незамутнён – пей без опаски. Засорён предрассудками и предубеждениями - берегись: яд суеверий смертелен. Проникает в мозг и убивает медленно, нагнетая страхи за страхами, пока не обессилят они человека и не выпотрошат ему душу.
– Вижу, не даром ходил ты за три моря. А насчёт волшебной воды ты не пошутил, случаем?!
– Не пошутил.
    И протягивает княжне сосуд, в серебро оправленный:
– Добавь одну каплю в бадью с родниковой, окати кого-нибудь из слуг своих с ног до головы, убедись – кто он на самом деле есть.
– Принесите мне воды родниковой и пусть вызовется тот, кто не боится в глазах моих проявиться...
    Уязвлённый до глубины души, младший из слуг князевых вышел вперёд. Новенькая, с иголочки, одежда сверкала на нём, выпячивая готовность услужить госпоже своей. Но и обида продолжала жалить, заливая глаза кровью соперничества.
    Кувшин ледяной воды, опрокинутый на  голову прыткого слуги, и впрямь волшебной силой обладал. Стоя посреди двора на виду у всех, мокрый с головы до ног, бедняга растерялся. Что-то глубинное вскинулось в нём, исказив черты лица, и он, стуча зубами, выдохнул криком:
– Унизить меня вздумала, змея подколодная? На посмешище выставить?!
    Выхватив кинжал, он ринулся к княжне.
    На его пути встал юноша. Его рука лежала на рукояти кинжала.
– Прочь с дороги! Она должна умереть!
– Как видишь, вода и впрямь нутро твоё вывернула. Ты знаешь закон гор: пока клинок выдернут на палец, примирение возможно. Если ты вынудишь его обнажить – пеняй на себя. Я должен буду тебя остановить...
    Желчь шибанула в голову обиженного и он, сломя голову, бросился вперед. Как он оказался на острие чужого кинжала, бедняга так и не осознал. Его глаза вопрошали:
– И это всё? Как же так?!
    Горестная складка прорезала чело князя.
– Юноша, признайся, вода твоя и в самом деле обладает чудесными свойствами?..
– Как видишь, князь. Только пытать ею людей на верность не стоит. В ком она есть – до конца дней его пребудет. А в ком нет, тот сам уйдет, дабы не позорить жизнь ему давших...
– Люблю, когда человек в глаза тебе смотрит. Коли потянулся ты к дочери моей, пусть берёт тебя в мужья. Настоящего мужчину женщиной испытывают.

СКАЗКА О ВОЛШЕБНЫХ СЛОВ ЛЕКАРЕ


    Давным-давно и совсем недавно бродил по белу свету человек. Куда бы ни пошёл, где бы ни объявлялся – диву давались его уму и достоинству. С виду походил он на странствующего дервиша – врачевателя, да только никто и никогда не видел при нём ни трав целебных, ни засушенных жаб или рептилий, ни камней магических.
    Взгляд его приковывал внимание, а властная, уверенная походка держала всех на почтительном расстоянии.
    Войдя в город, шёл он к бассейну посреди базара. Поклонившись воде, умывал лицо и руки так, словно молитву творил: так значительны были все его движения.
– Странник Божий, каким ветром занесло тебя в наши края? – обратился к нему старый торговец коврами. – Гостем будь, отведай чаю...
– Караванные тропы усыпаны звёздами. Почту за честь разделить с тобой трапезу. Путник я без сна и отдыха, хожу по земле милостью Божьей – людям помощь оказывать спешу, коли знают они себя и о себе...
– Умный спросит, а глупец смолчит, как всегда – дури своей не выдать.
– Глупость, да снизойдет благополучие на дом твой и да не убудет в нём нажитого, глупость, она сама себя выдаст, ежели приглядеться к ней, прислушаться... Или самодовольство научилось скрывать чванство легкой наживы?!
– И много ты просишь за работу свою?
– Беру уважением, почтеннейший.
    Сидя на мягком ковре хорасанской работы, пришелец тянул из пиалы ароматный напиток, утоляющий жажду, понимая, что после второй или третьей, придется ему уважить хозяина и показать ему своё умение владеть словом.
– Кто вышивал скатерть, с которой ублажаем мы своё чрево?
– Жена, любезный.
– Мудрая она у тебя женщина.
– С чего взял, не видя её и даже голоса её не слыша?
– В скатерть вотканы орнаменты, сходящиеся к центру. Они – ловушки для злых духов и тёмных сил. Душат их простотой рисунка.
– Талисман с таким орнаментом носит каждый в нашей семье – кто на кружочке кожи на шее, кто на одежде – вышивкой.
– Знаю, хозяин добрый, что не принято спрашивать гостя – кто он и откуда. Говоря по правде, я ниоткуда и уйду когда-нибудь в никуда. А пока хожу по городам и весям, помогаю людям в себе разобраться.
– Никак у тебя зелье волшебное есть... Излечил бы ты племянника нашего: сквернословит, покупателей грубостью своей от лавки моей отваживает...
– И давно это с ним?
– А с тех пор, как в Ругай-страну съездил. Сладу с ним никакого. Три года как будет.
– И все эти три года вы корите его за это?
– Не успеет двух слов связать, как цепляет к ним что-нибудь непотребное.
– Приведите его, послушаем – поговорим.
    Настороженный взгляд племянника выдавал скрытое волнение: чего ради вызвали?
– Садись, попей чайку, с гостем нашим познакомься.
– А нужен он мне?
    Молчание гостя встревожило племянника и он посмотрел ему в лицо. Мягкий свет глаз пришельца успокаивал, располагая к беседе. И хотя гость не проронил ни слова, племянник вдруг проникся к нему доверием и уже не так резко сказал:
– Они меня дёргают без конца. Можно подумать – я им должен. Это они мне должны...
– И много? – ровным голосом справился гость.
– Чего?
– Должны.
– Как умерла моя мать, все, кому не лень, принялись поучать меня, будто все они умные, и только я один – дурак...
– А не вспомнишь ли ты, что они говорили тебе?
– Не встревай в разговоры старших... Носи то, а не это... Сиди прямо… А если я развалясь люблю?! Цепляются на каждом шаге, бес их подери, жить не дают по-человечески, скупердяи проклятые… Красть не хочу, а не мешало бы проучить их, зануд неуёмных!
– Знаешь ли ты, чем почтенный дядя твой занимается?
– Заставляет всех женщин ковры ему ткать и у всех в округе за гроши всё скупает...
– И они ткут для него?
– Ткут, дуры, ткут – с утра и до захода солнца.
– А где они шерсть берут?
– Он им раздаёт, благодетель, а те уже чешут и прядут, красят и сушат на солнце. Адский труд. А платит он им гроши.
– А ты пробовал гроши те взвесить?
– А надо ли? И что это мне даст?
– А ты попробуй. Давай прикинем, что стоит за теми грошами. Труд? Какой?
– Долгий и изнурительный.
– Насчёт долгого – согласен. Насчёт изнурительного – готов с тобой поспорить. Слыхал ли ты о царевиче армянском, научившемся ковры ткать?
– Это сказка, небось. Зачем царевичу, у которого всё есть, ещё и ковры ткать?!
– А затем, что таково было условие девушки, руки которой посмел он просить.
– Да за царевича любая пойдёт, только свистни.
– А вот и нет. Случилось так, что царевич тот, преследуя лань, упарился и к роднику прискакал. А там красавица. Попросил напиться. А та возьми и не сразу дай ему утолить жажду. Дважды наполняла она кувшин студеной водицей и сливала ту воду. И лишь на третий протянула – попить.
– И он стерпел эту издевку?
– Не стерпел. Накричал на неё, как ты сейчас, распалился, чуть было руку на неё не поднял...
    А она ему в ответ на горячность такую отвечала с достоинством:
– Я знаю, кто ты, знаю, что привык ты к тому, чтобы все твои желанья исполнялись тотчас – без промедления.
– А коли знаешь, что просьбу мою не выполнила?!
– А потому, что пожалела тебя. Разгоряченный гоном, ты мог бы горло застудить: вода с гор ледяная. А теперь, если ты позволишь, я и коня твоего напою.
    Зачарованный голосом, смирившим в нём гнев первых минут, он соскочил с коня и, взяв её руку, сказал:
– Хочу взять тебя в жёны. Где твой отец? Буду просить твоей руки...
– В нашем роду без согласия дочери замуж её не выдавали.
– Ты, что, осмелишься царевичу отказать?!
– А кто он, царевич? Всего лишь сын знатного царя, богатство которого трудом простых людей нажито. Что ты умеешь делать? Своими руками ты хоть деревце посадил?
– А на что это мне? На это есть слуги и крестьяне наши – возмутился царевич.
– А на то, что за бездельника я замуж не пойду! И никакой царь мне не указ!
– И эта дрянь его отшила? – вскинулся племянник. – Небось, в девках засиделась, цену себе набивала…
    Царевичу тоже так показалось в первую минуту. Разобиженный, он в мгновенье ока оказался в седле и был таков. О чём он там с отцом-матерью советовался, одному Господу известно, а на седьмой день объявился на пороге дома той красавицы. И молвил:
– Запала ты мне в душу. Сна лишился. Скажи, чем я могу тебе угодить?
– Угождать – дело низкое. А помочь смог бы. Заказ у меня на ковёр, еле справляюсь. Не сел бы ты рядом – помочь в срок работу закончить?!
– Неужто поддался уговорам и за бабскую работу засел? – не унимался племянник.
– А ты влюблялся, дружок? Или не слыхал, что с людьми любовь вытворяет?!
– Никогда и ни за что. Жену не выбирают. Она приходит в дом и живет как скажут. Этого ещё не хватало, чтобы женщина мужчину поучала!.. И чем она, та история кончилась?
– А тем, что попал как-то царевич, ставший к тому времени царём, в руки недобрых людей. Пленили они его и заставляли мыло варить из бродяжек, которых тут и там подбирали. И гнить бы ему в подземелье, не вспомни он, как ковры ткут и парчу выделывают… На одном из таких ковров и вышил он вязью тайнопись, указав и где он, и кто его держит взаперти...
– Это сказочка, гость наш желанный, сказка.
– Сказка сказкой, да в ней намёк… Может, признаешься, что ты в жизни успел сделать? Чему научен?
– Ковры распознавать: которые давно сработаны, которые – вчера. Новые серой пахнут, если принюхаться. Их окуривают на ветру, чтоб краски цвет не утратили, уксус с табаком в ворс втирают прежде, чем кинуть под ноги да под копыта животных на базаре. Наблюдал, как моют их в речке после того, как на них натопчутся...
– А с дядей своим ты поделился хоть раз увиденным или так и носишь в себе это обидою?
    Последнее слово задело племянника за живое,
– С тех пор, как вернулся я из Ругай-страны, дядя меня к делу близко не подпускает. Думает, что я сорви голова, потому что с разбойным людом знаюсь и вся округа дрожит при одном упоминании имени моего.
– Тебя, что, боятся?
– Боятся. Потому что в глазах у меня огонь адов… Силищи Бог дал и умом не обидел, а доверия ко мне в семье нет... Хочу бежать куда глаза глядят, да не можется. Земля родная, что ли держит, не пойму. Неймется душе, понимаешь?! Не при деле я!
    Потемнело лицо хозяина дома, откинулся он на подушки и простонал:
– Чтоб мне ослепнуть! Он в дело просится, а сказать не смеет, стыдится глаза поднять, слово сказать… В мать пошёл... И я, старый пень, шагу ему навстречу не сделал, всё думал – рано ему ещё: сквернословя торговлю вперёд не продвинешь... Денег давал, а на доброе слово скупился, дурень старый!..
    Не прошло и дня, как уже весь город знал, что волшебных слов целитель у них объявился. И правителю донесли слухачи да соглядатаи. Слух прошёл, что уловки он знает всякие, любого разговорит и обдаст теплом доверия. Не остались в стороне и злые языки:
– Он тебя так заговорит, что сам ему денежки за милую душу выложишь и ещё попросишь, чтобы он взял их у тебя!
– Быть не может!
– Ещё как может!..
    Спервоначалу и правитель слухам тем не поверил.
– Быть такого не должно. Сюда его, ко мне!
…Скромное одеяние гостя поразило правителя сдержанностью кроя. Тот стоял, потупив взор, ожидая приглашения – сесть или слово молвить.
– Какими ветрами занесло тебя к нам?! Кто будешь и за чем пожаловал?!
– Божий человек я, светлейший ум, да продлятся дни твои! Что-то вроде наваждения было мне – ходить по свету, камень с души снимать...
– А если камень тот у человека за пазухой, ты и его разглядеть умеешь?!
– Бог да смилостивится над нами. Камень за пазухой растопить можно, ибо состоит он из мелких обид и зависти, жадностью вскормленной… Одари обиженного самою малостью милости своей – не подачкой, а вниманием к его личности, семье и делу, облеки его доверием своим, и человек на глазах преображаться станет, ибо не ждёт он от тебя ничего подобного, полагая, что умеешь ты сеять только страх да ужас – держать народ в повиновении...
– Странно, что столь дерзкая голова всё ещё на плечах держится. Скажи, кто научил тебя этому?
– Жизнь. Она – всему голова. Дороже хлеба общения, повелитель, я не вкушал. Слово за слово, и люди узнают друг друга, мыслями обмениваются, чувством приязни друг друга обдают… А там и стол накроют, и приют дадут.
– И ты хочешь заверить меня, что все это получал ты всего лишь за доброе слово?!
– Именно так, умудренный опытом, именно так. В твоём недоумении силу черпаю, потому что и твоя душа по доброму слову соскучилась, по искренности. Льстивый шелест похвал незаслуженных притупляет слух и грозит поразить разум...
– А в чём секрет твоего обаяния, счастливейший из бродяг?!
– А в том, что всюду я появляюсь вовремя и все нужные человеку слова тоже успеваю ему вовремя сказать...
– Странно, что кости твои ещё целы и тебе ещё дают ходить по земле!
– Вот у тебя, богатейшего из богатых, глаза открыты на мир? Открыты. Значит, меньше будешь тревогами маяться, ибо знаешь – откуда что берётся, и с чего… А ещё ты заметил, неверное, что от добрых жестов твоих лица у людей светлеют… И разве ты не в силах быть собою почаще?! Можешь ведь?!
– С чего ты взял?
– А я по лицу вижу. По дыханию знаю. С глаз желания считываю...
– Но ведь человек изменчив, на дню не раз настроение у него измениться может...
– Настроение – вещь мимолетная, а, вот, сам человек, это вселенная, населенная и теми, кто был, и теми, кто будет...
– Может, тебе дано и судьбы предугадывать?!
– В известном смысле… потому что речь наша, если вслушаться, всю судьбу и провидит – в мельчайших подробностях.
– По-твоему, человек сам свою жизнь выстраивает по дням и по часам?
– Выходит, так.
– Вот ты по белу свету хаживал, скажи на милость, есть ли что, ради чего жить стоит?!
– Чует сердце моё, повелитель, что жаждешь ты меня при себе оставить. Давай уговоримся: если ответ на твой далеко не простой вопрос тебе по душе придётся, ты отпускаешь меня на все четыре стороны, коли нет – суди меня своим судом, как люди в царстве твоём привыкли. И душа моя противиться воле твоей не станет...
– Так чего ради жить на свете стоит?
– Доброго имени ради…

…За городские ворота провожали его всем миром.
– Ты точно от скакуна моего отказываешься? Я это без обиды, мил человек! На нём ты больше стран объездишь, больше народу в веру свою обратишь...
– У твоего коня четыре ноги. Пока он ими перебирать будет, я на своих двоих успею далеко уйти…
– Ты хоть и не говорил, но я понял, что миром правит… невежество. Оно, возможно, и во мне сидит, но я буду помнить о тебе и каждый день буду избавляться от какой-нибудь из своих глупостей. А вдруг повезёт – к старости добрую память по себе в людях оставить.

АПЕРАХТ – ЧЕЛОВЕК НЕБЛАГОДАРНЫЙ


    История эта давно бы быльем поросла, кабы не рождался на свет человек, поведением своим грусть утверждающий.
    Давным-давно выдали юную Нахшун против её воли за вдовца Тороса. Шесть лет кряду ползала она на коленях перед алтарём в храме Богородицы Мариам Аствацацин, прося о сыне, продолжателе рода. Видать, голос набожной женщины был услышан на небесах, потому что по прошествии сорока недель свыше спущен был им ребенок, которого они, муж-жена, дружно нарекли именем царя армянского – Гагик. Рос малыш в тепле и холе и до того был избалован вниманием родителей и соседей, что уже сызмальства возомнил, что все на белом свете ему должны и обязаны. Поначалу не разобрались, откуда в нём столько заносчивости, а когда спохватились, было уже поздно: он настолько подрос и окреп, что спорить с ним никто не решался. Отцу помогать наотрез отказался, бросив: – Не для того я пришёл в этот мир, чтобы в земле ковыряться. Мне и на тахте хорошо. Да и потом, зачем корячиться, когда в семье всего вдоволь.
    В один из дней, посчитав, что попрёки родителей унижают его почём зря, прихватил он еды на несколько дней, взял тёплой одежды и навсегда покинул родителей и отчий дом. Шёл куда глаза глядят, пока ноги не привели его в большое богатое село. Спросил у первого встречного, как оно зовется и услышал ответ – Добрый сот.
– Вы что здесь все в пасечниках ходите?
– Да нет, просто все мы много работаем и живём дружно. Оставайся у нас, если хочешь. Только знай, что встаём мы с первыми петухами, а ложимся, когда солнце садится за гору.
    Была – не была, решил про себя Гагик и остался в селе. Добрые люди приютили его, накормили, обогрели и даже невесту нашли подходящую – красивую и работящую. Свадьбу сыграли по осени, в три дня всем миром дом новый сложили – на радость молодой семье. А ещё впряглись и огромный клин в предгорье распахали, чтобы зажили молодые богато и счастливо. И хотя понял Гагик, что всё это сельчане делали от чистого сердца, нутро его, привычное брать, ничего взамен не отдавая, возмутилось. Он решил, что щедростью своей они его больше унижают, чем подбадривают. Горький ком этот катался в нём с утра и до заката, он стал по пустякам к жене придираться, соседям грубить ни с того ни с сего, удивив всех своей неуживчивостью.
    И как-то раз, как это уже было с ним, встал он и покинул свой новый дом, семью, жену, которая ждала их первенца. И тут – во второй раз в своей недолгой жизни – услышал он вслед отцовское – аперахт. Будто кто-то больно толкнул его между лопаток: ну и иди своим путём, не ломая никому судеб.
    Когда человек не знает, куда ему идти, дьявол всегда указует – куда катиться. Дорога казалась длинной и бесконечной. Скорее всего потому, что брёл он без цели. Ноги заплетались под стать мыслям. Остановила его река, взбурлившая после дождей. Несколько крестьян дружно скатывали валуны в бурные воды. Завидев его, обрадовались нежданно подоспевшей подмоге.
– Давай к нам, надо подналечь, самая малость осталась, ещё пару камней столкнём и мы уже, считай, на том берегу.
– Рад бы помочь, да вот в поясницу вступило: согнусь – не разогнусь. Так что, братцы, увольте, не помощник я вам в этом деле…
    Махнув на него рукой, те продолжили работу и уже к вечеру реку можно было перейти, перескакивая с валуна на валун.
    На глазах у изумлённых крестьян, столпившихся на том берегу, Гагик ловко балансируя на камнях, омываемых пенными струями, оказался рядом с ними.
– А мы тут думали-гадали как подсобить тебе с больной спиной-то. Молодец! Сам справился. Ну, с Богом, божий человек. И да храни тебя Господь от всех напастей.
    «Откуда им знать, что с тех пор, как я бросил своих родителей все возможные беды, от коих они оградить бы меня хотели, я ношу в себе. Может и реку жизни переходят так же, творя добрые дела и оставляя всё людям. Не по ним ли перескакивая, как по валунам, достигают берега ожиданий?! Боюсь, что и на сей раз преподали эти крестьяне мне урок, но почему-то, думаю, и он не пойдёт мне впрок. Сказал бы кто, что за бес вселился в мою душу. Может, это с детства у меня, когда я получал и получал без конца, никому ничем хорошим не платя?»
    От бремени раздумий тяжелели шаги. Меж тем дни бежали за днями, опережая его страхи за себя в дне завтрашнем, а он шёл, шёл, пока не набрёл на жалкую лачугу, брошенную скорее всего теми, кто в чужие края на заработки подался, став пандухтом.
    Осмотрелся-огляделся, нашел кой какую утварь и понуро уткнулся в эту убогую жизнь. Не приученный к труду, он научился довольствоваться тем, что перепадало от других, почему-то жалевших его: кто еды приносил, кто с глоток вина. И, странное дело, никто так ни разу и не спросил: отчего ты сидишь сложа руки.
    Когда в том краю землетрясение случилось, выпали из кладки его лачуги камни и горный ветер стал задувать огонь в очаге. Тогда только Гагик сподобился на что-то путное: найдя старую овчину, заткнул ею дыру в стене.
    Тем временем шёл мимо его жилища старый каменщик, заметил непорядок, заделал дыру и вернул удивленному хозяину заношенный тулуп. Попросил воды – напиться.
– А вот там родник, иди к нему, старик, неохота мне чашку тебе выносить.
– Ничего себе хозяин! Ты бы хоть спасибо сказал.
– А за что спасибо-то, – сорвалось у Гагика с языка, – это ж твоя работа, я бы так не сумел. Ты и в самом деле мастер.
– А ты? Доколе ждать будешь, пока другие за тебя трудиться будут?!
    Ответа его Гагик так и не удостоил: набежавший ветер швырнул ему пыли в глаза.
    Говорят, так он и умер в забвении, человек, который не оправдал царственного имени, в полной уверенности, что весь мир должен ему и только он никому и ничем не обязан. На обратном пути домой старый каменщик не пожалел труда – нашёл обломок скалы и поставил его на безымянной могиле, выбив на камне одно-единственное слово – аперахт.

АНАИТ, АРА ПРЕКРАСНЫЙ И ЦАРИЦА ШАМИРАМ


    Давным-давно, во времена благословенные, правил Арменией царь Арег. Народ трудился и жили все в достатке. Царица Назан поощряла ремёсла и сама ткала. Пришло время и боги смилостивились: Назан понесла, и в ожидании счастливого дня разрешения от бремени принялась за ковёр, каких никто никогда не видывал: она решила вплести в него все цветы и растения родного края, способные врачевать раны и избавлять от хворей.
    Да только случаю было угодно, что, родив красивого младенца, сама она не выжила… слух о радости царя Арега и неутешном горе его разнёсся по всему Востоку. Правители стран, знавшихся с Арменией, прислали в дар диковинных зверей и птиц, дабы малыш рос, окруженный живой природой. И он рос – не по дням, а по часам, рос крепким и бесстрашным, радуя отца и отлетевшую к небесам душу матери. Время затянуло сердечную рану царя, что до сына его – Ара – то он стал таким писаным красавцем, что к нему отовсюду невесты потянулись: замуж выйти. А стать невесткой царя Арега можно было лишь при условии, что каждая из претенденток должна была попробовать сесть за ткацкий станок царицы покойной и доткать начатый ею ковёр. А поскольку большинство невест были царских кровей и близко не общались с природой, то знать не знало – как какой цветок и трава выглядят: ни одной из них растительный тот орнамент не давался. Меж тем то была лесная аптека во всём своём многообразии.
    Надумала присвоить себе Ара Прекрасного и царица Шамирам, у которой было всё на свете, и даже висячие сады. Призвала она на помощь ночных псов-яралезов, умевших раны зализывать и повелела им разгладить языками все морщинки на своём лице, дабы предстать пред женихом-красавцем более чем привлекательной. Как задумала, так и сделала.     Потом взлетела в седло вороного коня и поскакала в Армению. А там столпотворение: полон дворец невест отовсюду. Растолкала их Шамирам и говорит Арегу:
– Царь, приехала я сватать за себя сына твоего. Что скажешь?
– А то, что и другим говорил: кто доткёт ковёр, женою моей начатый, тот и станет мне роднёй.
– Ковёр ткать?! Да ты никак умом тронулся, старик, предлагая мне такое. В царстве моём ковры ткут рабыни, а я за любовью сюда прискакала. А что сын твой на этот счёт думает? – вскинулась в ярости Шамирам.
– А то же, что и отец мой…
– Я вам оскорбления такого не прощу!
    Не прошло и трёх дней, как с границы весть пришла, что двинула Шамирам войско своё на Армению.
    Не раздумывая, встал Ара во главе сил армянских и выступил навстречу.
    История не донесла до нас, сколько дней длилась сеча, только в битве той Ара пострадал. Сидит Шамирам в своём шатре:
Тут гонец ей с поля брани
Весть принёс: красавец ранен,
В небесах блуждает взгляд:
Стрел твоих калёных яд
Руки-ноги обездвижил…
– Хоть бы он, упрямый, выжил.
– Ну-ка в честь моей красы,
Яралезы, мрака псы,
Оживите это тело!
Я, царица, повелела,
Знаю, что не прост ваш труд,
Но желаю, чтоб к утру
Он руки моей просил –
Даже из последних сил…
Только чуда не случилось.
На богов своих озлилась
Шамирам и в свой чертог
Изо всех рванула ног.
На лице её досада,
А в душе страшнее ада
Горечь худшей из побед…
– От него мне только вред
Надо труп вернуть отцу,
Смерть обоим им к лицу.
Пусть один лежит в гробу,
У другого пусть во лбу
Скорбь останется навеки:
Заменить-то сына некем!
    И пока упивалась ассирийская царица чёрным ликованием, ко дворцу царя Арега прибыла из горной страны Сюник простая крестьянская девушка Анаит. Прознала про условие, царём для невест поставленное, села за станок царицы Назан и – пока везли домой бездыханное тело царевича, завершила работу. А как поставили гроб с телом Ара отцу на обозрение, случилось чудо: ковёр стал цвести – распустились листочки на растениях, цветы проявились целебную силой своей. Не растерялась Анаит, приготовила снадобье, наложила его на раны Ара и они стали ждать. К утру к Ара вернулось дыхание. Сама же Анаит, сидя у изголовья суженого своего, всю ночь напролёт напевала мысли и чувства свои к нему:
Я молитвенной слезою
Раны все твои омою –
Вновь тебе увидеть мир,
Мне навек судьбою данный,
Ненаглядный мой, желанный,
Чтобы счастья кроветок
Распустился как цветок
В сердце каждого из нас.
Быть нам вместе – в добрый час,
Не случайно, видно, боги
Нас свели в конце дороги –
Чада милые растить,
На земле армянской жить.

Comments