Повести


ПЕЩЕРА ВЕЛИКОГО ОХОТНИКА


ПОВЕСТЬ-СКАЗКА
Ашоту Мирзояну и
детям моим –
Асатуру и Анне посвящаю

    Когда это было, ему уже не вспомнить, но день, когда вручали им диплом об окончании университета, остался жить в каждом иной жизнью, странной и диковинной одновременно. На удивление всем – друзьям и родителям – он напросился учителем родного языка и литературы в глухую горную деревню, куда в снегопады ни пройти, ни проехать. Приподнятость, с которой принялся он собирать вещи, передалась матери и она стала помогать ему: складывала любимые его книги и аккуратно перетягивала дорожными ремнями.
– Мне передали, что ректор ваш хотел оставить тебя в аспирантуре. Говорят, надежды на тебя большие возлагает. Может, повременишь с этим решением. Да и мне поспокойнее будет…
 – Аспирантура, как раз подождать может. А я должен убедиться, что значу что-то. Мне жаль оставлять тебя, но ведь ты сама говорила, мне пора мужчиной себя почувствовать.         Аспирантура не даст мне этого. Горы дадут. Я решил.
– Ты бы хоть глазком на карту глянул: там же сплошные кручи на горе Ухтасар, в твоём Сисиане, дорог не видно. Как же туда добираться будешь?!
– Как все. Доберусь, коли решил. И не смей за меня тревожиться. И помолись мне вслед, пожалуйста. На крыльях твоей молитвы меня туда и занесёт без приключений. Я верю в тебя, ма. Твой сын не подкачает.
    Хоть и бодрился он до последнего, нечто, похожее на жалость – то ли к себе, то ли к матери – скользнуло холодком за пазуху и осталось там до самого раннего утра, когда за ним заехал друг – отвезти на автовокзал, к автобусу на Сисиан.
    …От районного центра вёз его в горы пожилой уже человек, вёз на своём видавшем виды «газике».
    Ехали молча. Долго и сосредоточенно. Вспомнил: мать говорила, что горцы – народ неразговорчивый, но честный и открытый. Да и самому как-то неловко было. Человек подвезти вызвался, а он ни слова о себе, будто так и должно быть… Налюбовавшись дикой красотой этих мест, он решил прервать молчание и хотя бы в благодарность сказать пару слов о себе. Кто он и почему едет. Потом спросил:
– А как у вас тут? Совсем сурово?..
– Ты думаешь, дело в природе, в этих скалах?! Они здесь с начала времён. Они Потоп помнят. Когда бы людям память камней… Я как с войны вернулся, так нигде больше наверно и не мог бы жить. Красот наших не сыскать. Особенно хороши рассветы. О закатах сам скажешь, как приживёшься. Судя по багажу, ты сюда надолго собрался?!
– Направление взял к вам. Сам напросился. Хочу попробовать себя.
– Трудностей ищешь? Тебе их тут выдадут сполна. А пока у нас заночуешь. Утром разберёмся – что к чему.
    Августовское небо в горах и на равнине – две большие разницы. В горах и тьма гуще, и воздух плотнее: жевать можно.
    Дом, куда его любезно пригласили, наполовину ушёл в скалу. Уют деревенского жилища языком горожанина не опишешь. Здесь пожить надо. Вслушаться в голос ветра, подбирающего мелодии к легендам и мифам.
    Председатель колхоза, окинув его с ног до головы испытующим взглядом, выдавил с долей сочувствия:
– Парень ты, как вижу, порядочный. Все теперь в город бегут, скоро на селе работников не останется. А вот где поселить тебя, ума не приложу. Есть пристройка к школе, но там хороший хозяин и скотину б держать не стал. У меня пока поживи.
– Спасибо, но я сперва погляжу на жильё, о котором вы говорите: я спортсмен, закалённый. И руки при мне.
    Как ни странно, помочь ему вызвалось всё село. Через три дня он уже вселился в свою комнату с глиняным полом и двумя оконцами.
    В школе осталось всего три учителя и каждый вёл по два-три предмета. Математик был и за директора. В семилетке этой на два полных класса и то с натяжкой набрать можно было. Но дети в школу ходили, когда не надо было родителям подсобить, потому что хоть какое-то образование, а получить всё же надо было. Принял и он на себя обязательство – вести историю. Для начала решил выйти с классом за село, побродить по окрестностям, чтобы работу свою начать с урока по родной природе.
Занятый мыслями, он шёл впереди, чаще оглядываясь на ребят, растянувшихся цепочкой, чем глядя себе под ноги. Ученики лениво поспевали за ним. Один из них заметил как мелькнула голова нового учителя над шапкой утёса. Потом исчезла. И когда все вместе одолели они кручу, отдышались, спохватились, что нет с ними учителя. Покрутились вокруг да около, покричали ему… Учитель как сквозь землю провалился.
    Могло ли кому в той растерянности прийти в голову, что он и в самом деле провалился сквозь землю?!
    Шустрый сынишка агронома, шедший на небольшом удалении от порывистого учителя и слышавший характерный шум каменной осыпи, поднял руку и попросил всех прислушаться и оглядеться как следует: новый человек в этих местах, учитель мог провалиться в расселину или, что ещё хуже, в одну из пещер, которых никто здесь и не считал…
Как земля ушла из-под ног, как он очутился во мраке, он так и не понял.
    Когда спустя сутки, вызванные по радио геологи все-таки обнаружили пропавшего невесть как школьного учителя, он был цел и невредим. Только взгляд его странным образом отсутствовал и на вопросы, обращённые к нему, отвечал он как бы… из глубины веков.
    Ударившись головой об стенку, куда он скользнул почти бесшумно, почти ничего не почувствовал, если не считать ощущения – будто душа его вдруг оставила тело и понеслась куда-то в мир теней, зовущих знакомыми – а в этом он нисколечки не сомневался – жестами…
    Старая Вардуи, навещавшая его в каморке, приносила зелья, одной ей известного, да горшочек мацони с лепёшкой. Остальным запретила давать ему есть: как бы не навредили.
На четвёртый день, устав от удручающих мыслей на своём лежаке, поднялся и, пошатываясь, прошёлся по комнате. Потом его потянуло на свежий воздух. Он глянул на горы, успокоился, что они на месте: значит, и с ним всё в порядке. Ноги понесли его к школе. Вот он уже в классе, видит, как приветствуют его ученики, слышит их голоса. Всё вроде бы гладко, как обычно, если бы не…
    …Он и сам не мог бы объяснить себе, что происходило с ним по ночам. А по ночам душа его покидала тело и, подобно лунатику, шла по верёвочке лунного света туда, куда с незапамятных времен ступала нога человека. Каждая ночь здесь была каждым днём его жизни там, среди людей, познавших силу и возможности камня, того самого, который теперь валялся у всех под ногами. Между тем, даже чуточку обработанный, был он там в особой цене и тот, кто умел это делать, пользовался благоговейным уважением всего племени, рода-народа. Здесь его звали Аристакес, а там просто и коротко – Арис. Главное, что усвоил он в первое же своё к ним путешествие, так это то, что родился он хилым и слабым, в голодную пору, и что спас его дед, не давший кинуть его собакам: давно лишившись двух своих сыновей, так и не вернувшихся с охоты на кабанов, дед упросил старейшину оставить мальца при себе, обещав пристроить его к делу. А так как лучше деда его никто не умел откалывать пластины из обсидиана – наконечники для стрел и копий, пещера согласилась уважить просьбу старца, хотя лишний едок был там ни к чему. Дед и тут настоял на своём, заявив, что сам будет с ним делиться пищей, из своей доли. Пещера одобрительно загалдела и на том все успокоились…
    Путешествие в сон первой ночи закончилось под утро.
    Аристакес рассказывал детям о странах и континентах, о нравах и обычаях, приводя примеры из фольклора народов, о которых говорил…
    В ночь, когда всходила луна, вновь отправлялся туда, где были его ли родные… «А не сошёл ли я с ума? Мои же в Ереване живут…» Нет, именно родные, единственно близкие. Вернее, дед Гаро. Это он разъяснил Арису, что в пещере у него ещё четверо братьев и три сестры.
    …Утро начиналось с копошения. Покряхтывая, каждый поглядывал по сторонам – что бы стянуть съестного. Голод, единственный враг всех и каждого, стоял у порога и скалил зубы, готовый вцепиться в глотку любому, кто не хотел напрячь волю и выйти – сразиться с ним, охотясь на зверей и животных.
– Гаро, – обратился он к деду, – ты не хочешь рассказать мне о родителях моих, я же не помню их.
– Мой сын и твой отец, пошёл с братом, выследившим небольшое кабанье стадо: решили, что вдвоём справятся. Да не тут-то было. Огромный самец, вожак стада, как мне рассказывал Брет, твой дядя по отцу, стремглав бросившийся было наутёк, вдруг развернулся и пропорол клыками пах твоему отцу. И бил его клыками какое-то время, пока Брет не извернулся и не всадил тому копьё в загривок. Помнится тот печальный день: Брет сперва тушу кабана внёс в пещеру, потом, исчезнув на время, приволок на двух ветках, болотной травою вместе связанных, отца твоего. И уже после, когда взошла луна, мы с ним уложили твоего отца в дупло дерева в глубине леса, чтобы проросла душа его из мира теней к свету. Дух дерева, духи леса, они с нами всегда: охраняют и оберегают от напастей… Взять хотя бы берёзу. По весне мы пьём её сок. А откуда он, сок тот берётся?.. Так вот, это ушедший от нас поит её кровью недопрожитых радостей своих… Если приложиться слухом к шелесту листвы, можно и голоса услышать и даже родные, свои различить… Они поют нам о времени, когда они были с нами… И нам не так горько знать, что нет их…
– А мать, Гаро, я и её ведь не помню?
– Откуда помнить? Тебе, поди, и двадцати лун не исполнилось, как напали на нас твердолобые, что по ту сторону реки обитают. Накануне охота как раз выпала удачная, много мяса набили наши охотники, особенно Рат, самый сильный и ловкий: он большого оленя обхитрил, зайдя с подветренной стороны… Вот тогда-то, когда мы отбили их нападение, мать твоя и пропала. Ушла с утра коренья собирать. Она же и хворосту должна быть принести для очага… Так и остался ты на моём попечении… Целых три дня горевали по ней в пещере. Умная она была у тебя, ох, какая умелая!.. Не забуду, как готовилась она тебя рожать… Дождь, ливший шестой день кряду, пошёл, наконец, на убыль и свет, зажатый им и задавленный, вырвался на волю. Схватки, притихшие было в непогоду, начались с новой силой и Ена поняла, что время пришло. Уползла в небольшую пещеру, где обычно рожают наши женщины и куда уходят, когда одолевает их тяжёлый дух обновления, уединилась, развела костёр и стала ждать, пока не прогорят сучья кизила: они дольше всех пород древесных тепло держат. Тогда женщине не так приходится тужиться. Там студёной воды ключ бьёт: остановить кровотечение…
– Гаро, ты видел, как я пришёл в этот мир?
– Нет, Арис, женщины не допускают мужчин к себе, когда рожать собираются. Они всё сами делают: и рожают, и пуповину перерезают моим ножом обсидиановым, и уже завёрнутого в шкуру приносят в пещеру – показать соплеменникам. Если с мальчиком приходит, ей старейшина лишний кусок  выделяет сорок лун, чтобы молока было у неё побольше: как-никак охотника родила для племени…
– И моя мать так делала, Гаро?
– И твоя тоже… Когда на кострище начинает пританцовывать сизый пепел, женщина протягивает руку к чаше из тыквы, где у них настой из трав. Старая Сат рассказывала мне, что отпивая зелье, роженица ворожит над этим питием. Вслух напевая своему будущему чаду все какие ни на есть добрые пожелания…
– И, что, она там одна, в этой пещерке? И ей не страшно?
– Женщине всегда немного страшно. Случается, старейшина позволяет храброму воину пойти и лечь рядом, поддержать жену присутствием своим. А когда постонут вдвоём, то и роды лёгкие получаются, говорят… Ена знала, что родит сына, непременно сына, воина и кормильца, потому что знала, как непросто жить, родившись девочкой…
Старый Гаро, неотрывно глядя в огонь, перенёсся мыслью туда, в пещерку, где родился его внук Арис, и глазам его предстала как в тумане такая картина: Ена поднялась, четырежды ткнула пальцем в золу по всей длине разложенного ею костра, сбросила с себя набедренную шкурку и улеглась на спасительный пепел. Она знала: тепло отпускает мышцы. Участившиеся схватки уже толкали плод к свету. Странно, но ей казалось в ту минуту, что она уже видела его лицо, глаза, чётко очерченный рот, знала все эти сорок недель, непременно наблюдая за формой луны перед сном. Вынашивая сына, она вынашивала и его судьбу. И потому молила Мать-Природу об одном, чтоб сын её здоровым родился и сильным…
    Огонь слабел и видение истаяло. Гаро очнулся, как ото сна. Рядом сидел его внук, слабого здоровья мальчик, которого он отстоял всеми правдами и неправдами. Большая голова да четыре плети. Какой из него воин? Да ещё и добытчик?!
    Он и себе-то самому не мог бы объяснить, почему заступился вдруг за мальчонку. Может так угодно было духам гор?!
    Тем временем сам Арис, глядя на деда, уже давно сидевшего перед костром недвижно, думал о своём отце, захороненном в дупле большого дерева…
    Настоящий охотник всегда просит похоронить его подле ручья: ему хочется, чтобы душа его вечно слушала шепот воды, такой разный в разные времена года, и даже течение дня – утром, когда солнце ещё спит, в полдень, когда оно выше всех, вечером, когда оно ложится спать, чтобы снова проснуться…
    Что до Ариса, то он уже знал, откуда – не мог бы объяснить даже себе – пришло к нему знание этого, что отец его больше не проснётся, и потому душа его будет слушать лишь ночные вздохи ручья, прислушиваться к звукам земли, спящей, когда мы уже снова на ногах – в поисках пищи и дров.
    Старший брат любил Ариса и делал всё, чтобы оградить его от побоев и зуботычин. Каждый норовил урвать кусочек полакомей. Где уж тут младшему тягаться с ними?! Щуплый и неказистый на вид, Арис был проворен как ящерица и смышлён, как росомаха, таскавшая из пещеры остатки еды.
– Не смотри ветру в глаза – задует свет твоих очей. Ветер, солнце, вода – они сильные, с ними лучше дружить. А когда они сердятся – им в ножки поклониться не мешает. Сильные любят, когда им подчиняются. Правда, в этом их слабость, но что поделаешь: так уж устроен мир. Кто по земле ходит, тот сам себе пропитание добывает. Кто на возвышении – тому приносят, к ногам кладут, а солнце, оно у всех жертвы требует, потому что даёт всем щедро… А самый хищный зверь – это жизнь. Она жадна донельзя. Всё сожрёт, что ни подай. Ну да, обжора и всё тут. А обжорство – хворь неизлечимая… Обжору можно только зарезать, чтобы избавить от страшного недуга его.
    Как хорошо, что у него столько наставников! – подумал Арис, – каждый учит своим маленьким хитростям, а все вместе они как бы восполняют нехватку физической силы, отпущенной свыше Рату и его четырём братьям. Нет, он не завидовал Рату, у которого было самое мощное копьё, отнюдь, он – в отличие от других – не просто слушал его разгорячённые азартом рассказы об охоте, и каждый не был похож на другой, как, наверно, случается и с самой охотой: когда удачлива, когда – нет… Ему нравилось наблюдать за плавными движениями Рата и других мужчин, изображавших в лицах всю сцену встречи с добычей… Накал страстей достигал иногда такой пылкости, что ему виделось: в следующую минуту не зверь станет добычей человека, а он – его… Страх мурашками бегал у него по спине и не раз случалось, что его просто колотило от волнения, обуявшего – от дыхания рассказчика…
    Удачная охота не только обеспечивала обитателей пещеры свежим мясом, но и надолго наполняла чувством гордости за мужчин своего клана, готовивших уже наутро следующего дня новые копья и стрелы. Рат закаливал на огне длинную прямую ветку дерева ачар: обугливал конец палки и подолгу крутил в золе, потом по камню возил взад-вперёд всё более острящийся конец её, пока не убеждался, что копьё готово… Как он завидовал ему в такие минуты! Но и знал, что дед его пластины обкалывал обсидиановые – для стрел. Он и сам уже умел недурно сколоть пластину с куска обсидиана: Гаро показал как бить камнем по камню – резко и с оттяжкой. Тогда-то пластины и вылетали из-под руки почти готовенькие к употреблению.
    Пока хватало пищи, охотники без конца вспоминали сцены охоты, иногда описывая в танце такие круги, что не то что зверь или животное, человек бы не устоял…
Наступал день, когда мужчины уходили из пещеры – добывать мясо, девочки и женщины – по ягоды и коренья, и он снова оставался на попечении Гаро, учившего его премудростям нехитрой, но всегда суровой жизни. В отличие от мальчишек, своих сверстников, он умел считать: знал, сколько пальцев у него на руках и на ногах.
    Как-то раз, сидя на солнце, заметил он, что тень его упала рядом и медленно ползёт. Наблюдательность стала его второй натурой. Прошло немного времени и он мог бы довольно полно охарактеризовать каждого сородича: жесты и мимику. Не то, чтоб по голосу, по дыханию мог определить в ночи – кто как дышит. Из четырёх его братьев один Гиг относился к нему с сочувствием, подолгу сидел с ним у ручья и показывал, подкрепляя гортанными восклицаниями, как они там подкрадываются к зверю или животному, как лежат подолгу недвижно, боясь спугнуть дичь… Иначе снова надо будет пускаться на поиски. Гиг поведал ему, что Рат, когда мужчины надолго уходят из пещеры, брал с собой небольшой горшочек из глины, куда насыпал уголья из костра в пещере. По дороге он подбрасывал туда сучьев, чтобы на привале было у них тепло.
    Дикий лес и суровые горы, опасные своей непредсказуемостью, порождали в душе каждого – независимо от личных качеств – чувство приязни к своей пещере, сородичам. И потому каждый старался как мог: у кого-то слух был чутче и он улавливал малейшие звуки, могущие вывести их на добычу: прокорм для всей пещеры.
    С наступлением темноты, сгрудившись вкруг огня, принесённого с собой, они засыпали, свернувшись клубочком, бок о бок, спина к спине, чтобы не только обогревать друг дружку, но и, вскочив при первой же опасности, прикрыть своего, отбить нападение и занять угрожающую позицию, давая возможность другим получше изготовиться к встрече со зверем или нелюдем из-за реки. Те имели обыкновение неслышно подкрадываться к охотникам, уже добывшим животного, и, навалясь большим числом, отбирать мясо. Охотиться они то ли не любили, то ли не умели, но с тех пор, как Рат помнил себя, так было. И старый Гаро так говорил, и дед его, и прадед, и отец прадеда. Такой уж это народец, говорили старшие, принимая вещи как они есть. Никто ничего не придумывал, потому что каждому хватало впечатлений – посвятить сородичей в долю своего участия в охоте.
    Чуть ли не каждая сцена из происходившего за пределами его представлений оживала перед глазами и он подолгу блуждал мысленным взором по тем местам, где всё это происходило. Он словно вживался в душу зверя, которого так терпеливо загоняли охотники, обложившие его со всех сторон, выгибал упругое тело, выбирая среди нападавших в себе не очень-то уверенного, чтобы, прыгнув на него или в его сторону, попытаться увернуться от копья или стрелы.
    В такие минуты его нещадно колотило и эта невыносимая дрожь, отнимая силы, в то же время быстрила ум, побуждая к действию: следующий миг мог оказаться последним…
Мучительные его сопереживания занимали ум и чувства, он подолгу приходил в себя от таких невероятных путешествий в чужую судьбу, пусть даже зверя или животного.         Случалось, ему удавалось слышать даже запах крови… В такие минуты на языке ощущал он солоноватость воздуха. Да, да, воздуха, которым, может, в последний раз наслаждается живое существо…

    Светало. Ранние сумерки насторожили зрение. День занимался неспеша и, клочья тумана, тянувшего из низины, уже когтили первые лучи встающего солнца. Зиг сделал знак рукой, показывая Рату, куда подался барс. Надо  бы глянуть, кого он задрал на рассвете. Не раз случалось, что они подкреплялись мясом, оставленным хищниками. Они знали, что придётся гиен отгонять и прочих, чтобы подкрепиться и выждать момент, когда им повезёт…

    Проснувшись, он увидел, что деда рядом нет и вышел на свет – поискать Гаро. Ноги несли его к ручью, к тому месту, где тот огибал холмик и стремил куда-то дальше вниз. Дед промывал в проточной воде жилы, которые так долго и старательно тянул из животных, набитых за последние несколько вылазок. Он вспомнил, как это происходило. Бро и Грас, друзья Рата, сделав надрез на шкуре, дали ему запустить руку внутрь. Как это у него получалось, никто того не знал да и не мог знать. Чем больше он узнавал своего деда, тем чаще шла ему в голову мысль, что старят не дни и годы, не все эти луны, положившие начало исчислению времени. Как-то, помнит, разложил дед камешки полукругом и сказал, что это – их календарь, что считать умеют пока он да старейшина, но после… знания эти перейдут к другим. Возможно, и к нему, если научится он слушать шорохи звёзд и будет следить за ходом светил. Камешков было двенадцать… Откуда взялось это число?..
    Сменялись времена года. Менялись фазы луны, чередуя приливы и отливы настроений у обитателей пещеры. Старый Гаро научил его игре подражания. Долго и настойчиво заставлял его повторять крик за криком, обращая его внимание на особенности придыхания, создающего похожесть. То сложит ладони ракушкой и пискнет отрывисто, то хрипло оборвёт гортанный звук, вызывая чувство тревоги. То губой поиграет наподобие того, как птицы пьют воду. А результат неизменно был один: кто-то непременно отзывался, откликался на манок, высовываясь из укрытия или голосом давая знать о своём местонахождении… Теперь и он мог, пусть так, но участвовать в этом гоне за пропитанием. Мысли его роились над теми местами, где, по его предположению, могли быть его соплеменники. Но почти всегда светлую его заботу о тех, кто ушёл за добычей, омрачала мысль о людях за рекой, у которых во лбу, как говорили много раз видевшие их и знавшие звериные их повадки, было не больше пальца. Зато челюсти были сильные и желваки на лице у них ходили буграми, рассказывают. Кто они? Откуда взялись? И почему бы им самим не научиться добывать пищу, как все это делают?! Почему им не терпится только отнимать?
Хотел представить себе женщин их племени, но ему это не удавалось. И скорее всего потому, что ни разу толком никто их и не разглядел в пылу схватки за кусок мяса: каждый в ту минуту думал о себе, о своей шкуре, о том, чтобы уцелеть и вернуться к родным…
    Старая Сус, единственная травница, бросила как-то, когда в очередной раз охотники вернулись без большой добычи, что с теми, наверно, духи гор… И хотя утешения в том было мало, он решил, что улучит момент и поподробнее расспросит деда о тех существах, грубые нравы которых не давали покоя и подвигали постоянно помнить о том, что они могут нежданно нагрянуть. Если зверь повадился куда ходить за лакомством своим, так его уже не так просто-то отвадить будет. Разве что убив его?!
Теперь он день и ночь думал о них, представляя себе встречу с ними. Рука его словно копьё держала и он принимал позу человека, готового его метнуть… Но копья у него не было, потому что родился он хилым и слабым и потому жил на женской половине, где пребывали старики да те мальчики, которые не выдержали испытания огнём и болью: посвящение во взрослые было смыслом жизни всех подрастающих мальцов. Только охотник имел право на любовь девушки и уважение женщин. Пещере нужен кормилец. Как стать им?!
    Одержимый желанием стать как все, он подолгу сиживал у костра и следил за тем, чтобы он не погас: побрасывал туда хворост. Порыв ветра вскинул огонь, распластав в воздухе языки пламени подобно крыльям, из костра взметнулся пепел и осел на угольях. Потом – теперь он был уверен, что воочью видел такое! – из огня воспарила птица и всё вокруг залило небывало теплым светом. Такого он за всю свою короткую жизнь не видел. Видение это вспорхнуло под своды, покружилось, освещая темные уголки пещеры, и рвануло к выходу…
    Какое-то время он сидел, завороженный увиденным, и душа его, а он уже знал, что живет в нём нечто, чему никто точного определения не знает, но что именуется душою, уподобилась той огненной птице и выпорхнула из пещеры, взмахнув лёгкими крыльями и понеслась туда, где братья его добывают им еду. И вновь вопрос – как стать кормильцем, возможно самый важный для него в этом возрасте, когда ему стали нравиться девушки, объял всё его существо и теперь снедал его изнутри, как мог.
Дед застал его удручённым, сидящим у ручья. Он поделился с дедом всем виденным, попытался показать – что испытал в ту минуту, как мысли его за птицей той последовали и… так и не смог до конца высказаться: слов ли, жестов, но чего-то явно ему не хватило.
    Никогда прежде не помнил старый Гаро своего внука таким возбуждённым. Взял его за руку, послушал как бьётся сердце, потрогал лоб: озноба не было, горячки тоже. Тогда стал он вспоминать слово в слово всё, что открылось его питомцу. И понял, что то, о чём не мог рассказать ему внятно внук – жар воображения. «Так он отрывается от страхов, гнетущих его невозможностью стать полноценным охотником, добытчиком… Взрослеет. Наверно, хочет нравиться. Ревнует…» Опытный глаз деда не ошибся: так оно и было. Беспокойство вызвано было острым приступом жажды… взросления.
    Состояние это, длившееся несколько дней, вплоть до возвращения мужчин, замкнуло его на себе, погнало подальше от всех – не выдать почти детской растерянности…
Он шёл, не разбирая дороги, пока не ощутил вдруг, что идёт по местам едва ли ему знакомым. Вспомнил слова деда о том, что родина кончается там, где начинаются места незнакомые – ни тебе, ни твоим сородичам. И тут он заметил, что небо заметно потемнело, опустилось почти до верхушек деревьев на склоне горы. Потом громыхнуло где-то рядом, ветер подул порывистый, сырой и резкий, и первые крупные капли дождя расплющились на валунах, его окружавших. В поисках укрытия, он быстрым взглядом окинул всю окрестность и – к великой своей радости – приметил щель в скале. В несколько прыжков очутился близ расселины и, юркнув туда, заметил, что ход этот ведёт внутрь пещеры, куда откуда-то сверху, даже сквозь потемневшую пелену неба, сочился слабый свет.
    Ливень, какого сроду не помнил, обрушился на землю, норовя затопить мир своей необузданностью. Он видел сплошную стену воды, струи которой почему-то напомнили ему волосы Рус, светлоокой красавицы. В полумраке пещеры они заменяли ему солнышко и наполняли дыхание его тихой радостью… В сверке молний заметил он подле самого входа в пещеру обломок обсидиана. Пошарил под руками, нащупал базальтовый голыш и обрадовался: пока тут громыхает, попробую-ка я скол с обсидиана сделать. И у него получилось. С первого же удара. Он вспомнил, как учил его дед. Набрал полную грудь воздуха, потом рука его на миг зависла над этим довольно внушительных размеров обломком обсидиана: он не помнил, чтобы деду такой под руку попадался, – и с оттяжкой направил удар. Отломок получился что надо. Он ударил ещё раз, и ещё. И всякая попытка его теперь давала зримый результат и он чуточку возгордился, искренне жалея, что нет никого рядом – убедиться в том, что он преуспел в своих стараниях…
    Занятый собою, он не сразу-то и обнаружил, что стало светлеть небо и в небольшое отверстие в самом верху пещерки: только теперь он заметил, как невелика она по размерам, вытянутая вдоль полоски света в неё проникающей.
    Перед ним была стена, почти ровная. Он провёл по ней рукой и эта шершавость прогрела ему нутро, притягивая своей нетронутостью. Как это у него вышло, с чего вдруг, но он поднял сколотый им лепесток обсидиана и старательно процарапал по стене волнистую линию. Сделал шаг назад и обнаружил, что не линия это вовсе, а горный козёл: выгнув спину, ищет выхода из ловушки, подстроенной ему людьми… Радость, смешанная с растерянностью от первой удачи, приподняла его над страхами и – мысленно – перенесла его туда, где добыт был этот муфлон, мясо которого, а он отчётливо помнит вкус той дичи, отдавало запахом трав и… снегов. Дыхание участилось, глаз замер, что-то гулко колотилось внутри. Ему показалось, что Рат заметил его волнение, потому что велел пригнуться и не высовываться из-за скалы: животное могло прыгнуть в любую сторону – лишь бы спастись. А им надо было добыть его. Любой ценой… Противостояние, коему был он свидетель, так ему казалось теперь, всколыхнуло в нём всё – и страхи, и надежды, и нетерпение.             Последнее – худший друг охотника… Когда тушу муфлона приладили к ровному суку и, вскинули на плечи, волнение улеглось, но беспокойство, скорее животного, нежели его собратьев, передавшееся ему через напряжённую позу их добычи, не оставляло, если не сказать большего: оно разрасталось в нём до крика, какого-то смутного мычания, дерущего душу… И тут он словно очнулся. Какой муфлон? Где я был? И был ли я там, с ними?! Этот выразительный, в деталях, сон предстал вдруг явью и в той яви он, слабый и хилый от рождения, травил животного вместе со всеми… Вспомнил где Рат стоял, как расположились остальные, и резким движением чиркнул по стене лезвием своего резца. Силой дышала фигура Рата, а младший брат его, Ара, помнит, метнул копьё, словно упреждая прыжок муфлона. Славная выдалась охота…
    Дождь давно перестал и в пещерке – он скорее ощутил это, чем понял, стало темнеть. Пора было возвращаться. Он знал, что дед может хватиться его, искать будет: никогда прежде не уходил он от пещеры так далеко и так надолго.
    К изумлению своему, застал он старого Гаро спящим на облезлой шкуре, которую уступила ему Сус, разжившаяся новой. За это слепил он ей из глины горшок в форме головы человеческой и теперь ждал случая: большой огонь разводили только после удачной охоты. А тут, как назло вся дичь куда-то разбежалась. А в пещере последние запасы мяса, вяленного с прошлого раза и подкопчённого, были на исходе, если уже не кончились…
    Жизнь пещеры шла своим чередом, будто ничего и не случилось особенного. Но он-то знал, что случилось с ним… Первый рисунок и напугал его, и приободрил одновременно. Напугал тем, что такое вдруг ему удалось, ему, а не кому другому из тех, кто имел оружие и умел им пользоваться. Да, он не держал ни копья, ни лука, ни стрел: его не почли годным для мужской работы. Зато… зато открылось ему такое, что ни братьям его, ни даже любимому деду не снилось… Он научился видеть то, чего не знал…
    Его так и подмывало кинуться к старому Гаро и обрадовать его, но что-то, внутренний голос какой-то сомкнул ему уста и повелел молчать… до поры до времени. А что это за пора? И до какого времени?.. Словно бы в ответ на его недоуменные вопросы, услышал он ещё нечто: «Наберись терпения. Научись твердо держать в руке резец свой обсидиановый, а чтобы рисунок твой не пропал, вотри ты в него глины жёлтой, какой немало близ открытой тобою пещеры. И потому что решил ты про себя, что отныне всё свободное время постараешься проводить там, запасись хвойными ветками: будут факелы у тебя, если темень тебя застанет или если захочешь работу свою разглядеть получше в полумраке пещерки: света из расселины тебе будет мало, когда войдешь во вкус…»
    Он не сразу и не до конца понял смысл последнего ему пожелания, но сердцем ощутил, как умом еще не понял, что теперь жизнь его проходить будет там – наедине с красочными рассказами об охоте…
    День ото дня работать становилось вроде легче и свободнее: то ли он наловчился, набив руку – одним вчирком всю картину по стене раскидать, то ли взрослея, набирался сил и опыта. Пусть силою воображения, но всё же набирался, и всякий раз – а теперь он ещё внимательней следил за каждым жестом и поворотом руки, ноги, туловища, боясь упустить что-то важное, может, главное в будущей сцене… Чем больше он старался, чем дольше корпел над каждой фигурой, занимающей пространство его видения охоты, тем медленнее шла работа, тем чаще задумывался он: а всё ли так плоско выглядит на самом деле?! Смутные догадки роились у него в голове, тормозя и без того медленно движущийся мир оживающих в камне образов. А дальше как? В растерянности, он бросал свою затею и, случалось, неделями, не заглядывал в свою пещерку. Хотя и скучал по ней, по этому уединению внутри горы… А время шло, менялись времена года, взрослели одни и старились другие… Он обнаружил в себе силу воли, то, без чего на охоту не ходят и семьи не заводят… А ему хотелось повзрослеть и безудержно нравиться хотелось… Спросите, кому?.. А сестричке своей. Быстрой, как ящерица, хваткой, как зверь.
    Случилось так, что старый Гаро заприметил его страсть. Отвёл в сторонку и стал долго и старательно объяснять, что девушку, которая созреет, старейшина определит в жёны лучшему добытчику. Так было и так будет до скончания времён. И предостерёг от глупостей: не приведи случай, впасть тебе в немилость. Тебя и так терпят… по моей просьбе… Да и жив ты тоже благодаря моему заступничеству, ты же знаешь… Потому и веди себя сообразно, соответственно твоему положению в роде-народе…
    Выпал снег. Ходить в пещерку несподручно было, да и далеко было по снегу глубокому топать: неровён час волки загрызут. Зимой особенно есть хочется – и человеку, и зверю. Зимой след выдаёт – что того, что другого. Кто кому в след пристроится, тот и добыл себе на пропитание. Таков закон жизни. Голод правит миром. Голод! Он хотел было сказать вслух, что и холод, да передумал: силы решил приберечь. С каждым лишним словом из тела тепло уходило, и становилось ещё неуютнее. Пугающе стыло…
    Предостережение деда запало глубоко в душу, свернулось там клубочком и долго-долго крутилось где-то под сердцем, пока он, наконец, не решил про себя, что надо всё-таки поговорить с дедом ещё разок, втолковать ему свою точку зрения, потому что то, о чём никто – как полагал он совершенно убеждённо – в пещере мог и не знать, послужило бы, пусть слабым, но оправданием его чувству к сестрёнке, такой изящной и стремительной в движениях.
    Мысли, одна другой медлительней, одолевали его, и в этой раздумчивости он всё меньше и меньше приставал к деду с расспросами, хотя и продолжал учиться у него умению выживать: сам теперь оббивал обсидиан и клал подле старого Гаро. Тот замечал, как взрослеет внук, время от времени ещё к чему-то пристраивается. Так, научил рыбу ловить на червей, которых аккуратно собирал после дождя и складывал в глиняную чашку, врытую в землю возле ручья. Червь, насаженный на рыбью кость, шевелился, привлекая рыб, чем дед и пользовался. А когда рыба по реке, куда впадал ручей, шла в верховья, то и палками бил. Вся пещера тогда на рыбу охотилась: наедались доотвалу, а травница Сус, знавшая места, где соль выходила на поверхность, солила её и развешивала на ветках, сушила и вялила. Собаки пытались достать её рыбу, и особенно прытким такое удавалось. Тогда Сус кидала в них камни и проклинала на чём свет стоит… От камней собаки увертывались, а вот бу-бу её побаивались, видно было в этом гортанном завывании что-то их настораживающее и пугающее.
    Много раз наблюдал он, свернувшись клубочком на своей шкуре, как подкрадываются мужчины к женщинам и девушкам, как возятся они в темноте, шумно сопя и вскрикивая, знал, как долго вынашивают женщины своих детей, знал, но хотел узнать всё поближе, сам хотел испытать. И когда мысль эта созрела у него, он ушёл в пещеру, прихватив огонь и, войдя туда с опаской: за время его долгого отсутствия мало ли кто мог там поселиться?! – воткнул в щель между камнями факел и попробовал нарисовать человека. Перед мысленным взором стоял крепкого сложения Рат. На другом конце стены, чуть ниже, нарисовал силуэт своей сестрёнки. Но, рисуя как бы Рата, рисовал он себя в образе сильного охотника, первого в племени. Долго глаза его перебегали с одной фигуры на другую, потом он захотел связать их хоть как-то. Провёл длинную линию, соединившую две фигурки. В одном месте, там, где она, эта с трудом дающаяся линия отходила от него, стена образовала выем и ему пришлось обогнуть эту выбоину по краям. Получилось небольшое утолщение. Расстроенный, он стал втирать в ту впадину жёлтую глину, которая в свете факела показалась ему красноватой…
    Как странно, всякий раз, приходя к своим рисункам, которых с каждой луной становилось всё больше и больше, он испытывал чувство непонятной робости перед всем этим миром, им придуманным, но таким живым и похожим на то, что окружало их. Одного оленя или кабана хватало ненадолго, а сразу набить много дичи не удавалось: разбегалось стадо, слабые им доставались да те, что зазевались… До слуха его временами доносился топот вспугнутого стада и он представлял себе, как они срываются разом и, врассыпную, несутся стремглав. Картина эта не раз вставала у него перед глазами, и теперь он почти на память мог начертать на стене пещерки своей всю эту груду мяса. Никем ещё не добытого… Правда, порой ему жаль становилось сильных и прекрасных животных, но желудок просил своего и урчал страшнее голодного зверя в горах…
    Больше всего пугали его рассказы о медведях. Никто их толком не видел, но все почему-то знали, что они хозяева в этих местах. Старый Гаро как-то раз видел одного издали, и с тех пор не было у него желания слышать даже о них. Медведя боялись все. А здешние имели обыкновение меты свои по лесу оставлять. Поднимался самый грозный из них на задние лапы и обдирал кору на могучих деревьях когтями. А коли случалось другому медведю забрести в те края, то он сперва-наперво по сторонам поглядывал, следы когтей собрата своего искал. А как находил, примерялся к ним, так же, на задние лапы поднявшись, и если ростом не выходил, убирался восвояси… Леса и горы учили не только человека…
Уже который год, наслушавшись рассказов деда, засматривался он на звёздное небо, следя за ходом светил. Подолгу разглядывал скопления больших и малых звёзд, а как-то раз высмотрел среди звёзд тельца. Точно такого закололи давеча его братья. А ещё открылся ему воин с луком и стрелами, похожий на старейшину их рода… Отвел для него стенку напротив. Прорисовка заняла у него времени больше, чем вся стена со сценами охоты.
    Рисовать-то он рисовал, радуясь тому, что есть у него занятие не хуже охоты на зверя. Что из того, что обучил его дед и шкуры сдирать, и мясо делить поровну между слабыми – на женской половине. Он всё ещё на этой половине жил, потому и смотрели на него другими глазами: жалеючи, что ли?
    Мысль о том, что сестрёнка его достанется другому, была невыносима до крика. И он кричал – от боли и бессилия. Кричал, укрывшись в своей пещерке, словно стыдясь самого себя.
– Дед, – начал он как-то, улучив минутку, когда тот прилег на ворох сухой травы, – ты не поможешь мне? Хочу поговорить с сестрёнкой своей. Я тут думал, думал, и вот что пришло мне в голову: когда отец мой зачал её, он был уже другим, значит, и она, если раскинуть мозгами, тоже не совсем сестрёнка мне: она же в другое время родилась, когда наши родители были не те, что во время, когда меня на свет произвели. Выходит, она мне почти чужая. А если это так, то я могу попробовать объяснить ей – до чего она приятна и мила мне…
– Так-то оно так, хотя я не очень-то понял, почему это твоя сестра и вдруг не совсем сестрой тебе приходится. Ты это хитро придумал, чтобы мозги мне заморочить… Ты думаешь, что я пойду к старейшине и буду его просить…
– Или не внук я тебе? Ты же любишь меня? Скажи, любишь или нет?!
– Что с того, что лежит у меня к тебе душа?! Ты забываешь, что ты… не охотник, не добытчик… И. значит, меня никто слушать не станет. Себя не выставляй на посмешище и меня не принуждай делать что не положено…
    Горечь обиды толкнулась в бок, да так, что чуть не завалила в ручей. Он поднялся с колен и, пошатываясь, пошёл куда глаза глядят. Ноги помимо воли несли его к пещерке, туда, где он мог укрыться от приступов бессилья…
    Старый Гаро и сам был не рад, что пришлось отказать повзрослевшему внуку. Он не обратил внимания – куда подался внук, но спохватившись, стал искать его там, где обычно бывали они вдвоём. Нигде никаких следов. Тогда он пошёл расспрашивать всех, кто ходит поблизости. Дочурка Рата указала ему – куда двинулся внук. Он стал всматриваться в следы, ища следы обуви, которую сам ему справил из буйволиной шкуры.
    Вскоре следы привели его к расселине. Осторожно, напрягая слух и зрение, протиснул он своё тщедушное тело в щель и тут глаза его различили слабый отсвет огня…
    Факел бросал дрожащие языки пламени на стены пещеры. Он сделал ещё несколько шагов и… отшатнулся: на него, выгнув хищную спину, нацелилась пантера…
– Не бойся, – донесся до него удручённый голос внука, – она не прыгнет, она хочет увернуться и уйти от нежеланной встречи с нами…
    Разинув рот, старый Гаро обошёл пещерку и, поражённый увиденным, прислонился к выступу.
– И давно ты тут? – всё ещё не приходя в себя от изумления, спросил дед.
– Сорок лун будет, если не перепутал я.
– А как это в голову тебе пришло? И чем это ты рисуешь? Все твои звери и животные… они все… как живые… Но ты же ни разу не бывал на охоте, откуда тебе знать, что и как там происходит?!
– Что верно, то верно, но когда любимые добытчики твои возвращались с охоты, когда шумно, перебивая друг дружку, рассказывали и показывали… я… запоминал и каждое слово их, и движение… вдруг… потом… однажды, когда застала меня гроза в этих местах, которые знаю я довольно плохо, потому что не велел ты уходить далеко от пещеры, чтобы не стать добычей узколобых, что за рекой обитают… Нашёл кусок обсидиана и, вот, наведываясь сюда время от времени, стал вспоминать, вспоминать, вспоминать…
– Здесь все животные, которых приносили в пещеру… Других не видел, хотя ты говорил, что давным-давно ходили по нашей земле огромные звери с большими зубами… А как они выглядели, никто уже и не помнит.
– Дед моего деда помнил, что ему рассказывали его родители, а тем – их родители, что клыкастых зверей тех добывали здесь в изобилии: в них мяса на две луны было, говаривали…
– Как же умудрялись люди нападать на них?
– А они и не нападали вовсе. Всем миром выбирали место на тропе, по которой ходили те звери  к воде, яму рыли, не переводя дыхания, всем кланом и родом, ветками заваливали и, прячась в кустах и за деревьями, ждали, пока не свалится туда зверь мохнатый… А стоило тому в яму угодить, как начинал он трубить криком громким, сзывая сородичей своих на выручку. Те подходили, хватали запрокинувшегося собрата своего за хобот, тащили из западни. Иногда это им удавалось. Тогда они уводили с собой товарища. Если не удавалось вытащить потерпевшего из беды, топтались неподалёку, потом уводили детёнышей подальше от гиблого этого места. Тогда-то зверь, на которого больно давило его огромное тело, начинал орать благим матом, сзывая охотников – помочь ему: прикончить и положить конец его мучениям. И много мяса в такие дни доставалось всем.
    На совете, собравшемся в тот вечер, говорили о воде. Ручей, протекавший поблизости, то мелел, то по весне разбухал мутной водой, катившей с песком и илом останки погибших за зиму животных. Да и разгорячённые гоном добытчики, наевшись свежего мяса и напившись крови животного, в скором времени начали искать воду – лютую жажду утолить. И тогда разом кидались они к роднику, к ключу незаметному в лесочке и, отпихивая друг дружку, принимались пить. До поры до времени источники эти и ключи подземные, затоптанные десятками ног, возрождались, вновь чистой водой поили людей, но чаще случалось, что затаптывали их люди раз и навсегда, лишая себя воды близ своих обиталищ.
Поколения за поколениями, люди лишали себя едва ли не самого главного после воздуха богатства, не задумываясь нисколечко, что недалёк день, когда всем им придётся ходить за водой далеко в горы. И так уже одной из обязанностей девушек и женщин стало в последнее время добывание воды. Откуда-то сверху сочилась вода в пещеру, скапливалась в углублении, но на вкус уступала она воде тех источников, которые усыхали буквально на глазах. «Если у нас трудности с водой возникли, надо думать, что есть они и у всех остальных племён, живущих поблизости. А не придёт ли в голову какому-нибудь роду или народу мысль – захватить источник и не подпускать к нему остальных?! До сих пор узколобые эти, скажем, мясо отбирали у других. Почему бы им завтра не переместиться всем к родинкам, дарующим чистую и студеную воду с гор, от которой не только сил, хорошего настроения прибывает сразу, и не требовать со всех жаждущих дани?! Мясом или плодами, или чем-нибудь ещё… Скажем, водою… Кто способен помешать им сделать это?! Другое дело, что до сих пор не догадались они до такой подлости… Время покажет, сбудется ли подозрение на этот счёт.» Разговоры не утихали, как не убывала и тревога, что такое может случиться…
И тут вспомнил старый Гаро легенду о Драконе, хранителе воды. Её рассказывали шепотом, словно боясь гнева того, кто сторожит воду. Где он живёт, тот Дракон, никто толком не знал, но говаривали, что сидит он высоко в горах, над самым мощным родником в здешних краях поставленный. А кто поставил его там – сторожить последний источник жизни, никто не знал.
– А что ты слышал о нём, об этом Драконе? – спросил он, надеясь услышать хоть что-то. Воображение разыгралось и ему во что бы то ни стало захотелось изобразить на одной из стен своей пещерки этого хранителя воды.
– Спроси у Сус, может она что-то вспомнит: она дольше меня живёт на этом свете. Да и потом, женщины больше знают и дольше помнят. Но знай, они не очень-то расположены откровенничать. Попробуй помочь ей в чём-нибудь, принеси хоть что-то из того, что может ей понадобиться. Ягод набери, в конце концов, угости её: люди к знакам внимания чувствительны, а женщины тем более…
    Он так и поступил, потому что не терпелось услышать как можно больше об этом чудовище.
    Открытый и бесхитростный по натуре, он не стал ловчить и решил просто подойти к травнице и спросить – а не знает ли она хоть что-нибудь о Драконе, которым пугают детей да и взрослых тоже?
    Он и теперь не мог объяснить себе до конца, что расположило к нему мудрую Сус, любознательность его или непосредственность, которую явил он, уважительно обратившись к ней со своей необычной просьбой, важно было то, что, окинув его с ног до головы и сменив удивление на готовность поговорить с ним, старая Сус, устремив взор свой куда-то вдаль, задумалась и… он готов был поклясться, что в ту минуту она как бы истаяла у него на глазах, словно выпорхнув из шкуры, накинутой на щуплое тело, покинула бренную плоть и… поведала ему историю, слышанную в раннем детстве и по сей день не забытую…
– Люди на земле этой не один раз жили… Когда мы пришли сюда, здесь ещё оставались следы тех, кто ютился тут много-много лун тому назад. Мать говорила мне, что природа наказывала людей всякий раз, когда они нарушали её установления… преступали законы обновления жизни или гадили там, где положено было быть бережливыми и понятливыми… На кого гром и молнии обрушивала, кому землетрясения устраивала… Природа добра, когда её принимают такой, какой она предстала нам: бери и радуйся, не топчи того, чему цены не знаешь, травинки не обидь: может, в ней исцеление от хворей. Ко мне это от матери перешло, а к ней – от её. Земля – ведь мать всему сущему. Отсюда и пошло ведуний ведьмами звать. Не всем гоже всё обо всём знать, а тем лишь, кому дано врачевать – душу и тело. Думаешь, старейшина просто так мне лишний кусок выделяет?! Нет, он обо всех вас печётся. Ему нужны здоровые и сильные: могущие и постоять за племя и прокормить его. Или не знаешь ты, что каждый из нас приставлен к делу необходимостью поддержать друг друга, чтобы племя наше не только выжило, но и утвердилось в этих местах. Иначе придут какие-нибудь узколобые и выживут нас отсюда, перебьют, если смогут…
– Благодарить – всё равно, что ничего не сделать для тебя. Мог бы я хоть чем-нибудь подсобить тебе?
– Ты неправ, внук Гаро, доброе слово, знаки внимания, они женщине куда важнее всяческих подношений, хотя одно другое не исключает. Жизнь, она на женщине стоит, на мужчине держится… Знаю о потаённой боли твоей. Да, ты хилым и слабым пришёл в этот мир, я помню проливные дожди в канун твоего к нам прихода. А ещё вижу, что духом ты окреп и многому у деда научился… Ты уже умеешь делать его дело не хуже него, если не сноровистей. Завтра все к тебе будут приходить – наконечники для стрел и копий просить… А ещё я голодные глаза твои видела… Что, присмотрел себе жену будущую?! А ведь она тебе сестрёнкой приходится… Не боишься, что от вас слабые дети пойдут? И это в случае, если тебе позволят взять её в жёны: ты же не охотник, мяса добывать не научился… А жену кормить надо… Потом дети пойдут…
– Но ведь за те наконечники, о которых ты говоришь, охотники мне и мяса могут дать, как давали и дают пока деду моему Гаро… Или не прав я?
– Прав-то ты прав, я пожалуй, соглашусь с тобой: смышлёный ты вырос, как погляжу, и всё-таки… Не смогу даже переломить того, что и как заведено в пещере. Да и многие могут возмутиться твоей выходке… иначе её они не назовут и могут разозлиться. Девушек у нас не так много и каждый добытчик надеется, что она с ним ляжет – и погреть бочок, и детей народить. Может кто другой и сказал бы тебе: не мне тебя учить, а я, вот, нахожу, что человека учить надо. Всему и понемногу. С терпеньем и любовью. Не давая почувствовать, что неумел пока, неловок, чтобы охоты не отбить к учению…
    Травница, по-матерински добро с ним обошедшаяся, внушила к себе куда большее его к ней уважение, нежели он выказывал, живя на женской половине.
– А Дракон, ты же хотела мне о нем рассказать. Это, что, правда, или люди придумали – для устрашения?
– Кто придумал, не скажу, потому что знать надо, чтобы сказать со смыслом. Я на себя такого не возьму… Но то, что известно мне, чего не может не быть, о том, пожалуй, и тебе знать не мешает, коли занимают твою голову непростые эти мысли… Слушай и запоминай. Так было когда-то.
    …Рядом с людьми бродили по земле нашей стада несметные. Каких только животных тут не было… Я же говорила тебе, что природа в щедрости своей предела не знает… Так вот, жили бок о бок звери и люди. Тогда, в том незапамятном времени, когда зверья всевозможного было видимо-невидимо и часть его изредка на людей нападала, если упускала другую добычу, так вот, в те самые времена люди зверей, можно сказать, и побаивались. Не раз пещера недосчитывалась кормильца… Тогда оплакивали погибшего всем миром и погребали в дуплах деревьев неподалёку от тех мест, где зверь вкусил его душу… Надо думать, охота была обильная и некоторое время всем всего хватало… Потом, видимо, с людьми что случилось – то ли зимы холодные случались, то ли жадность в людях верх стала брать – но стали они убивать животных больше, чем могли съесть зараз… Незаметно, видать не сразу, но живности, пригодной в пищу, становилось всё меньше и меньше. Не будем думать, что звери глупее нас: и они обратили внимание на то, что человек стал всеяден и ненасытен… И решили дать ему понять, что природа сотворила всё это не для него только, а для всех своих тварей… Так, с веками, и стали портиться отношения между человеком и зверем. А уж с природой – уж не говорю: человек обленился и не до конца, скажем, обирал плодоносящее дерево или куст, не до конца обгладывал рыбку, которую случай дал ему поймать… Словом, нарушилось равновесие в природе… А поскольку почему-то все племена поразила эта нечисть – брать больше, чем надо и в ближайшее время потребуется, то и люди стали косо на себе подобных поглядывать, на чужую добычу заглядываться… Как эти узколобые, что через реку, делают… С тех самых времен повелось, значит, такое…
– Но ты же хотела мне о Драконе…
– Дракон не убежит, приходи завтра, мы продолжим нашу беседу: устала я… Устала смотреть, как вырождаются люди… Даже в пещере нашей за долгую жизнь мою нравы заметно попортились, поверь мне… Не смею утверждать, что многие, но кое кто стал иначе думать – не обо всех, а о себе только… И это – если присмотреться – в глаза бросается. Оттого и печально мне, оттого и уставать стала в последнее время… Голова разламывается: травы и те уже не помогают, словно кто-то непутёвый помочился на них…
И хотя странно было ему слышать такое от всегда выдержанной Сус, приставать он не стал, втайне надеясь и о Драконе первым узнать что можно (кто больше знает, тому больше верят, не обижают того, а кое кто и сторонится: а вдруг напустит порчу какую или сглазит, и тогда никакой удачи тебе на охоте!), и расположить её к мысли, что сестрёнка-то и не сестра ему вовсе, как это он старому Гаро втолковал, наконец, а всего лишь красивая и желанная девушка, от которой он хотел бы иметь таких же красивых детишек… Таких же… наполовину, как он, хилых и слабых?!
    Что-что, а тревога, завладевшая человеком, не сразу отпускает его от себя: разливается подкожными страхами и лупит пульсом – то по вискам, то по сердцу. А влюбленное сердце ранимо, ох, как ранимо! Особенно, когда тебе уже столько лет, сколько нужно, чтобы всерьез ощутить неодолимое влечение к женщине… Наверно, у каждого это по-своему происходит, но происходит, и ничего ты с этим не поделаешь…
    Вот и он, свернувшись в своём уголке, раздумывал над почти пророческими словами старой травницы, пытаясь найти слова, с какими завтра, улучив момент, вновь подкатится к ней всё с той же настойчивой просьбой – поведать ему о Драконе. А там и о себе лишний раз напомнить, как о возможном муже сестрёнки… Она понимал, что дурная мысль эта засела в нём занозой, но ни отделаться от неё, ни отогнать он уже не мог, если не сказать – и не собирался вовсе. Каким-то неясным, ещё неосознанным чувством понимал, что с годами прибыло в нём не только разумения многого из того, что их окружает, но и уверенности, значимости своего присутствия в этом мире…
    Откуда было ему знать, что уверенность эту вселили в него все эти прекрасные в неповторимости своей звери и животные, которых добыли его сородичи, которые помогли продлить им своё существование и которые – как ни крути – стали ему если не друзьями, то уж точно добрыми знакомыми, ибо каждый из них немой позою своей вопрошал красноречиво:
– А помолился ли ты, поедая мою плоть, о душе моей?! Ибо души своей не познаешь, не попытавшись постичь утраты моей!..
Старая Сус сидела у ручья, вслушиваясь в его мягкие шёпоты и заплетала конский щавель в тугую косу: ей свыше было дано знать, что трава эта укрепляет стенки желудка и не даёт яду в поедаемом ими в огромных количествах мясе разъедать нутро. Сушила корни лопуха, потребляя стебель в свежем виде, листья в тени раскладывала на камнях: раскаляемые днём солнцем, они после отдавали травам своё тепло, сохраняя их целебные свойства…
    Когда он смиренно устроился у её ног, Сус достала откуда-то из-за спины гроздь вяленого винограда и протянула ему:
– Угощайся, ты умеешь слушать и научился старших уважать… Уважать, а не прикидываться уважающим: люди в возрасте это чуют тотчас. У них на лесть особый нюх… Так вот, о Драконе я тебе обещала порассказать… Есть он, есть, я сама в это поверила, когда мать впервые упомянула о его существовании… Итак, давным-давно, а, может, и не очень, думаю, когда люди в очередной раз жили на земле, после удачной охоты, они, как все твои сородичи, вдоволь затолкав в себя мяса, вставали по очереди и тянулись к воде. К чистой воде, разумеется. Я говорю – по очереди, а ты представить себе, что они не раз и разом вскакивали и бежали жажду утолить. Гурьбой, стадом… потому что движимы мы все инстинктом самосохранения. Одни больше, другие – меньше, но это в нас… с этим ничего не поделаешь… Это надо принимать как должное… Неслись, значит, к воде… А знаешь, чем звери и парнокопытные от нас отличаются?! Они цену воде знают, и потому относятся к ней бережно. Нам же кажется, что весь мир только и создан, что для наших прихотей… Хочу и всё тут. Это необузданное чувство всё в нас перевесило. Стадом неслись к воде, говорила мать, рвались, расталкивая себе подобных, и в давке этой не столько жажду утоляли, сколько состязались в том, кто кого оттолкнет посноровистей. Кажется, во всём преуспели, и друг на друга научились лезть с угрозами, и в округе – какие ни на есть чистые ключи перевели все. Вода, вопреки законам природы, скажешь, а это так видимо и было, уходить стала из тех мест, где не уважали её, неумолимо поднимаясь в горы, куда добираться становилось всё сложнее и труднее… Не мне судить, но я, думая об этом поняла, что всему свой срок… И бесчинству неразумных тоже. Вода решила наказать людей и заставить себя уважать, потому что она знала, а людишки нет, что состоят они большей частью своей из воды, да, все той же воды, ибо умирает человек прежде всего от того, что вода из него уходит… Она и есть жизнь…
– И об этом тебе мать рассказала или ты сама… думая, думая?..
– Что-то от матери досталось, остальное сама додумала… А ты, как погляжу я, смышленым стал!.. Так вот, вода стала в горы уходить, выше и выше, побуждая людей тянуться к ней. А ты попробуй, полезть в гору. Запыхаешься, так ведь?.. Вода знала всё. Знала, что придёт к ней человек запыхавшийся и… прежде чем к ней кинуться, дух сперва переведёт… «Для начала с него и этого хватит, – думала вода, – а там, может, и сам догадается – что к чему».
– А причём тут Дракон?
– А при том, что он – бог воды. А какому богу хочется, чтобы топтали его или оскверняли дар божий?! Свыше воде дано было преображаться, вот и решила она, что лучше всего предстать перед человеком в обличье Дракона…
– А почему именно Дракона?
– Потому что к тому времени в памяти человеческой уже сформировался образ Дракона огнедышащего… Это земля себя так защитила от бесчинств человека: изрыгнула пламя из недр своих и спалила многих… А те, что уцелели, запомнили и потомкам своими передали: мол, знайте, есть такой зверь, страшнее которого найти трудно… Это огонь… И душа его в образе Дракона… Лучше не иметь с ним дела и держаться от него подальше… Вот и вода решила, что теперь её очередь подошла, приспело время дать понять неразумным тварям, что сила её силе огня не уступит. И ещё хотела она дать понять людям, что без неё им не прожить и дня: жаждой замучает… И тогда появился на свет Дракон, не плод её воображения, а живое воплощение его. Воссел на вершине скалы, из груди которого бил родник, и стал ждать… А ждать, говаривали, пришлось недолго. Вскоре, раздираемые изнутри жаром крови убиенных ими животных, пришли к последнему истоку люди или вернее будет сказать – человекоподобные, потому что Дракон видел, как изменились они с лица с тех пор, как затоптали все родники в долине. Палимые нестерпимой жаждой, они рванулись к воде, да не тут-то было. Лапа Дракона, лежавшая на истоке, лапа о четырех когтях, могла дать напиться лишь троим. Три головы могли втиснуться меж фаланг его, и не больше… Нашлись прыткие, решившие, что могут себе позволить грубость с нахрапом. И тотчас, на глазах страждущих утолить жажду, Дух воды раздраконил одного, другого, третьего. Остальных закинул в самый конец вереницы напиться желающих… Ропот прошёл по всей длине цепочки, отдался страхом увиденного в последнем и стих. И дал Дракон всем напиться, и оставил в душе каждого трепет перед образом воды… Присмирели люди, а вернувшись на стойбища свои, задумались: «Стоит ли так жадно пить кровь убиенных тварей? От неё нестерпимая жажда и только. Да и пить, видно, надо с умом, не торопясь: благо Дракон не гнал и давал каждому напиться живительной воды вдосталь… Так и остался Дракон на долгие времена воду сторожить, людей воспитывать в уважении к ней и в бережении… Луна за луной катились по небу, а он сидел там, исполнял волю Духа воды. И так всякий раз, как приходили сюда люди. А на земле люди, как я говорила тебе, не раз уже появлялись. Вскоре все понемногу привыкли к присутствию Дракона и даже зауважали его, что сидит уже столько времени не сходя с места, сидит и служит им, поровну водой всех наделяя…
– Он, что, и сейчас там сидит? – всё ещё под впечатлением услышанного спросил он.
– Там-то он там, да только окаменел уже весь, говорят. Сперва у него лапа от студеной воды коченеть стала, а потом и весь он – сколько можно! – застыл недвижно. Я помню, именно так с ним всё и происходило. Теперь люди благодарны тому Дракону, да только не слышит он их благодарностей. Ни к чему они теперь ему. Важно, что вновь научились все воду ценить. О Драконе всё…
    Он решил, что потом придётся ему найти на стене место и того Дракона изобразить. Но каким? Он же не видел его. И никто его не видел. Со слов только и знают о нём.
В ту ночь сон бежал от него, как никогда прежде. А Дракона хотелось нарисовать. Во что бы то ни стало. Из всего сказанного старой Сус, запомнились ему два слова – вода и Дух воды. И тут возник перед ним образ рыбы. Большой и страшной. С туловищем в три обхвата его. Запомнил и заснул…
    Две луны минуло с того дня, как увидел старый Гаро художества внука. Рассудительный всегда и раздумчивый, он долго носил в себе радость удивления, успев к тому времени обдумать и нечаянную просьбу: заступиться перед старейшиной за него. Много лет назад племя выслушало его и внук остался при нём. Но что он скажет сейчас?.. Смущало его и то обстоятельство, что ему-то внук более или менее внятно разъяснил – почему сестра вовсе не сестрой ему приходится, а дочерью своих родителей, когда они были уже в другом возрасте и, значит, могли родить совсем и не то, о чем все думают… «Тугодумом стал, – посетовал на годы, – никак в голову не возьму что к чему. А ведь поговорить со старейшиной придётся и заступиться за внука тоже. Он не только отлично справлялся со всем, что раньше только старому Гаро удавалось, но во многом превзошёл его… Чем не равноправный член общины?! Теперь все наконечники стрел и копий он делал: Гаро глазами слаб стал. Охотники ему шкуры отдают и мясом делятся – в благодарность за превосходные наконечники… Выходит, он, старый Гаро, может и о девушке в жёны внуку своему поговорить, хотя всем известно, что Рат на неё зарится…
    Преисполненный гордости за внука, оборов робость, подсел он к хозяину пещеры и, пожевав с ним корня ревеня, который в силу вошёл в ту пору, завёл разговор свой издалека:
– Мой малец окреп, как видишь, в помощь мне… Следы читать обучен, рыбку ловить изловчился, сам себя кормит, можно сказать, и ещё раздаёт…
– Так-то оно так, но кто его осмелится на охоту взять?! Он же копья держать не умеет… Или не жаль тебе несмышлёныша своего?!
– Несмышлёнышем я бы его не назвал, потому что знаю о нём такое, от чего у тебя глаза на лоб полезут и язык онемеет…
– И что же это такое? Думаю, ты не станешь меня обманывать? Ты же не умеешь врать?! Не так ли?!
– А мне врать и не придётся. Зато ты должен окрепнуть духом, потому что то, что я собираюсь показать тебе, затмит всё, что тебе на роду видеть приводилось…
– Ты не мог бы попроще да покороче?
– Встань и следуй за мной. Сам увидишь. А там и решишь, что и как.
    «Никогда прежде Гаро со мной так не разговаривал. К чему бы это?! Может, и впрямь есть что сказать мне. Не потому ли уводит подальше от глаз, чтобы говорить свободно?» – ступая след в след за стариком, размышлял старейшина.
    Вскоре они оказались подле расселины, ведущей в ту самую пещерку. Гаро протиснул туда свое сухощавое тело и, запалив сосновую ветку, позвал старейшину.
    Колеблемое сквознячком пламя металось по стенам, высвечивая то одну сцену охоты, то другую. В первую минуту и старейшине не по себе стало: так натурально ощерились на него звери со стен и так живо надвигались на него животные. Он и впрямь онемел. Растерялся даже: так неожиданно было ему видеть подобное: «Да ведь здесь вся история нашего рода-народа рассказана, расписана по важнейшим событиям и…» Не найдя слов – выказать изумление своё и восхищение одновременно, а старому Гаро не терпелось воспользоваться минутой и попросить… спросил:
– Как ты нашел эту пещеру и кто всё это сделал?
– Ты не поверишь, но это всё – мой внук… Я хотел бы просить тебя, просить здесь – о милости: прими его в охотники. Глянь, как он здорово это знает, словно не раз бывал там…
– Ты прав: словно не раз бывал там, – повторил как эхо старейшина.
– Он хочет, чтобы в нём охотника признали и ещё жениться хочет, а в жёны наших девушек, как сам знаешь, только охотник взять может. Уважь годы мои и его умение. Он заслуживает твоей похвалы…

    Всю дорогу обратно к пещере шагали молча, но и читая мысли друг друга. «Человек он честный, сам убедился, значит, можно надеяться на суровый и справедливый суд. Правда, с ним, как и со мной, такое впервые, но чего не бывает на белом свете. Век живи, век дивись!» – раскинул мозгами Гаро.
    «А ведь внуку Гаро в мастерстве не откажешь: так живо и так похоже изобразить охоту ни разу не побывав на ней?! – такое не всякому в голову придёт. А, собственно, чем он не добытчик?! Пусть силою воображения. Торопиться некуда. Надо всё обмозговать как следует. Мне принимать решение, значит, нельзя ни себя на посмешище выставлять, ни юношу, душа которого созрела для любви,» – отметил он про себя и, пригнувшись, прошёл в пещеру.
    По-прежнему потрескивал сучьями костёр, женщины занимались привычными делами, а в жизни их уже многое изменилось. Изменилось настолько, что он и представить себе не смел последствий того, что собирался, что обязан был теперь уже сделать, чтобы не выглядеть посмешищем в собственных глазах. Он же воспринял?! Значит, знать это должен каждый. Когда они увидят его рисунки, они поймут, что не зря живут на свете, что есть некто, кто решил запечатлеть их пребывание на земле наилучшим образом. Ветер гудел в верхней части пещеры, там, куда завитками уходил дым, и мысли его закрутило ввысь, приподнимая над обыденностью мышления…
    Гиг и Рат забили крупного оленя, Баг четырех зайцев нёс за уши. И вновь потеплели глаза у женщин, и Нан принесла пьяных ягод со склона напротив. Дав насытиться и расслабиться всем, старейшина объявил, что завтра с утра имеет сообщить им великую новость…
    Ничего подобного не звучало сроду под сводами закопченного их жилища. Даже старой Сус показалось это в диковинку. Что в догадках теряться, когда завтра всё равно все обо всём узнают. И легла спать.
    Утро выдалось солнечное и сухое. Ветер всю ночь подвывавший в скалах, примолк и было слышно пенье жаворонка. Он явно кому-то в любви объяснялся, так звонко и прерывисто рвалась в синь неба его песня.
    Старейшина шёл впереди, увлекая за собой остальных. Даже старая Сус, после столь решительного заявления, сделанного главой клана, поднялась со своей шкуры и двинулась следом. Шли без передышки, никто не смел отставать, потому что волнение, вселившееся в них с вечера, не успело улечься.
    Подойдя к расселине, старейшина поднял правую руку, делая знак – остановиться. Зажгли сосновые ветки и, поодиночке, стали протискиваться внутрь…
    Первое же впечатление ошеломило всех: кто в испуге подался назад, кто онемел от изумления. Картины их жизни, развернутые в ту и другую сторону, уже через минуту стали дополняться подробностями. Всяк норовил вставить свои замечания, возвращая сгрудившихся у стенок сородичей ко времени той памятной для него охоты, когда он отличился и помог забить зверя… Галдели и шумно радовались, поглядывая друг на дружку, похлопывая по плечу или по спине стоящего рядом, и толкаясь. Глаза у всех светились непередаваемым восторгом, сияли гордостью – как за себя, так и за всех, кого художник изобразил на своих, казалось, нескончаемых картинах жизни. Воодушевление, объявшее всех, настолько опьянило, так завладело сердцами впервые видевших такое, что даже спустя время не могли они успокоиться: так живо предстала глазам их охота, явленная в мельчайших подробностях. Увиденное и пережитое в эти минуты, растянувшееся на часы, потому что каждому было и что сказать, и что показать на пальцах, вдруг, в одночасье, сплотило их, породнило как никогда прежде, словно давая понять каждому, как дорог он и незаменим.
    Постепенно восхищение уступило место вопрошениям, так и застывшим – что в настороженных взглядах, что на устах, не успевших выказать своё удивление.
    Небольшая пещера, вместившая тем не менее большую часть народа, застыла в ожидании. На смену почти детскому восторгу пришло любопытство. Все устремили взоры свои на старейшину, потому что он их привёл сюда, он им открыл глаза на самоё себя. Пристало ему теперь и объяснить происхождение ими увиденного. И первым среди вопрошавших был Рат. Воин и главный добытчик, он имел право услышать из уст старейшины тайну тайн. Но тот, желая уравнять всех в правах на несказанную радость обретения ими собственной истории, не сводя глаз с Рата, обратился ко всем:
– Среди нас долгое время жил ребёнок, которого мы не замечали, потому что на свет появился он слабым и хилым. Таких племя не оставляет жить. Но старый Гаро, все эти годы снабжавший нас наконечниками для стрел и копий, его дед, упросил нас оставить мальчонку при нём и дал слово, что не будет просить для него лишнего куска: он сам с ним долей своей поделится. И мы позволили ему такое. Как вы все знаете, мать его умерла при родах, оставив нам четверых сыновей и трёх дочерей. Он оказался смышлёным и наблюдательным. Он освоил умение наконечники делать и ещё много другого знает, как я выяснил… Все эти годы, что подрастал у нас на глазах, он мужественно хранил молчание о своём даре – рисовать. Сам Гаро узнал об этом не раньше прошлой луны. Привёл меня сюда… И мы долго с ним думали… Думаем и сейчас. Но хотим, чтобы все приняли участие в судьбе некогда мальчика, а теперь уже вполне сложившегося юноши. Есть у него любовь. Сердце его прикипело к сестрёнке… Но, как известно вам всем, не было ещё такого в нашем роду, чтобы девушку выдавали замуж за того, кто вырос на женской половине… Однако, старая Сус заверила меня, что мальчик уже вырос и стал мужчиной. У него ясный ум и богатое воображение, иначе не доставил бы он всем нам столько радости и приятного удивления… Собравшись здесь вместе, мы должны, если не сказать жёстче – обязаны решить его судьбу. Да, для того, чтобы жениться, он должен быть сперва посвящён в охотники…
Большая семья задумалась. Неясные голоса, долетавшие до слуха старейшины, всполошили было его, но Рат и Ара, выступившие вперед, сказали почти в один голос:
– Он не охотник… Пусть рисует себе, сколько ему вздумается. Не видать ему и сестрёнки  своей, потому что…
Старейшина и старая Сус знали, что Рат первым претендовал на неё. А если Рат погибнет на охоте, она – по праву – должна была перейти к Ара.
    Прижавшись друг к другу, обитатели большой пещеры ждали, что скажет старейшина.
    Решив показать всем, кто в семье хозяин, далеко вперёд продумав последствия творимого им, старейшина голосом, не терпящим возражений, начал свою речь:
– Рат, ты не только лучший охотник, но и мой преемник в большой семье нашей. И ты об этом догадываешься. И ты, Ара, знаешь, как ценит семья твою преданность клану… Ваше время ещё впереди. Сегодня – час нашего малыша, который подрос и доказал, что он среди нас – равноправный. Посему, с вашего ведома и с благословения старших членов клана, объявляю нашего художника, так полно и образно запечатлевшего весь мир волнений и переживаний наших, великим охотником и – с вашего же одобрения – отдаю ему руку нашей маленькой красавицы…
    Глухой ропот – отрицания ли, одобрения – старейшина так и не успел уловить, прокатился по собравшимся. Кое-кто в лице изменился, кто-то принял угрожающую позу.
– Рат, – продолжал невозмутимо старейшина, – дай мне своё копьё.
    Трудно передать, что творилось в ту минуту в душе самого удачливого добытчика племени. Глухое недовольство и чувство долга перед общиной боролись в нём, сплетённые в яростный комок страстей. Кровь готова была задушить его напором гнева, но достаточно было ему окинуть взором соплеменников, устремивших на него взоры, как вся эта накипь сошла на нет: «старейшина при всех назвал его своим восприемником, а это значит, а это значит, что именно он, он первым должен показать пример кланового послушания, иначе – в том времени никто его слушаться не будет».
    Глаза Ара наполнились слезами: он искренне переживал за Рата, лучшего друг своего и брата названного, не раз выручавшего его из лап смерти.
    Вдохновенный художник, будущий воин и охотник, добытчик, имеющий право на женщину, стоял в скрещении вперенных в него глаз, неоднозначно трактующих происходящее.
Голос старейшины крепчал и торжественность минуты волною, неясной никому из собравшихся здесь силы, передалась всем и каждому в отдельности, потому что осознал вдруг каждый, что это он, именно он решает сейчас судьбу человека.
– Вручая тебе боевое копьё испытанного воина, от имени общины нашей, от имени всех, кто по тем или иным причинам не смог придти сюда и присутствовать при церемонии посвящения тебя в мужчины, объявляю тебя великим охотником нашего племени… На все времена, пока мы есть на земле!.. И отдаю тебе руку нашей любимой дочери…
Остывая, воздух пещеры, подогретый борением страстей, уплотняясь, готов был забить собой все углы и щели. Маленькое тельце Рус дышало ровным теплом и его чуточку разморило, но всё в нём было насторожено и напряжено. К неясным шорохам в крови привился еще один. Едва уловимый, этот звук поднял всё его существо дыбом.
    В следующую секунду, вскочив на ноги, он не глядя метнул тяжёлое копьё Рата туда, где начинался вход в пещеру. Страшный рёв поднял на ноги всех её обитателей. Кто-то выхватил из костра горящую головешку и осветил всё вокруг. У входа лежал поверженный зверь, какого здесь никто не видывал. То был пещерный медведь, о котором так много ходило слухов и которым пугали детей. Копьё Рата угодило ему в левый глаз. Когда волнение первых минут улеглось, старейшина дал знак сородичам – свежевать добычу.             Возможно, последний представитель своего вида, зверь лежал поверженный у его ног. Старейшина кивком головы дал ему понять, что он удачливый охотник, может вырезать из туши любой кусок мяса. Он поманил Рус и уже через минуту длинный ломоть жирного мяса был нанизан на заточенный с обеих сторон шампур, прямую ветку дерева ачар. Присев на корточки у огня, Рус дала мясу хорошо прожариться и пошла с ним к травнице. Сус, никогда прежде не знавшая вкуса медвежатины, жадно слизывала с ладони капли тёплого жира.
– Порадуйся за меня: теперь у меня свой кормилец.
    Оглушённый случившимся виновник переполоха на минуту и сам поверил, что он добытчик: столько на него было направлено восторженных глаз.
    Счастливая Рус вспомнила пророческие слова травницы:
– Хорошая моя, запомни раз и навсегда: женщина только первой ночи боится, пока не знает. А утром – кто бы ни был с нею рядом, гладит по головке, приговаривая: ах ты мой маленький.
    И Рус поняла – мысль эта пронзила её насквозь. Этой ночью в нём пробудится настоящий охотник, а в ней – будущая мать.
    Наевшись, пещера улеглась спать. Всходила новая луна, пробуждая надежды.


×   ×   ×

    Теперь, когда повесть моя подошла к концу, я осознал, что лучшего путеводителя по родному краю я для своих учеников не смог бы и придумать. Каждый камень, помеченный предками, наводил на мысль о том, что земля всегда принадлежала людям, которые искренне любили её. Таких она кормила и берегла, потому что без них себя не мыслила.


Comments