Притчи

Притча 

     Пришёл во сне человек к Господу Богу и говорит: – Прости меня, Боже правый, пришёл я к тебе с нижайшей просьбой – облеки меня бессмертием: жизнь, как я погляжу, так коротка, что ничего я в ней толком-то и не понял за прожитые годы. Хочу более по земле походить, не всё ещё испытал, всего не успел вкусить…
– А ты готов к страданиям, ибо всё, что предстоит тебе пережить будет мукой сплошною. Знал бы о чём просишь, сперва б задумался.

– А я про себя всё решил. Одари меня бессмертием и не пытай меня более.

– Послушай меня, человече, бремя бессмертия не всем по плечу. Сперва ты предашь земле всех своих близких – любимую женщину, детей, внуков, потом всех новых друзей и подруг и так без конца. Как у тебя с угрызениями совести? Перед памятью усопших ответ тебе держать. И коли при жизни, тебе Богом-Отцом отпущенной, ты ни в чём не преуспел, что же ты в оставшиеся годы наверстать надеешься? Считай, что ты предал мечты – свои и тех, кто в тебя верил, кто, дав тебе жизнь и шанс – проявить себя так и не дождался увидеть в тебе человека чаянного… На моём долгом веку насмотрелся я всякого: видел, как человеки прихотей ради в людишек обращались, мельчали, пока не сходили на нет. Знал я великих мира сего во многом преуспевших, но не припомню, чтобы кто-либо из них о бессмертии просил. Ты, видать, не имеешь понятия – что такое омут одиночества. Оттуда даже я тебя не в силах буду вытащить. В твоём случае, когда тебя в тебе ничтожно мало, сплошное безлюдье заест тебя живьём.

– О, Вседержитель, картина, которую ты мне нарисовал, наверное, страшнее смерти, которой, не пожив ещё, хочу избежать, прости меня, грешного. Думаю, дай ты мне вторую жизнь, я бы её прожил как первую, твоя правда: цели у меня нет, не вижу пока, а прозреть – страх утерять нажитое не позволяет.

    Пробуждение было долгим – на весь остаток дней. Даже уходя из жизни, он не посмел никому признаться, что «ходил» к Господу Богу – о бессмертии просить: боялся – засмеют.


Притча 


Налетели на Армению стаи стервятников, стали страну в клочья рвать, пощады не зная. Взмыл гордый орёл в поднебесье и ринулся на них. Многих побил острым клювом, да и сам был поклёван жестоко и, обессилев, упал в глубокое ущелье. 

Белый свет стал не мил орлице. Взяла она по птенцу на крылья и одного на загривок, и полетела прочь от беды неминучей. Уже высоко над горами спросила она птенца, на левом крыле сидящего: – Что бы ты сделал для матери своей, будь на то воля твоя?.. И услыхала в ответ: – Я бы барашка раздобыл, накормил бы тебя вволю… Наклонила она левое крыло и первый птенец упал на землю и разбился. Ко второму обратилась она с тем же вопросом. И тот проклекотал ей на ухо: – Я бы взмыл до седьмого неба и пел славу её силе… Камнем упал на землю и этот. – Что ты мне скажешь, малой?! – спросила она, во второй раз справившись с сердечной болью. – А я, мать, как вырасту и стану на крыло, продолжу наш род… 

Так и остался у неё один, призвание своё осознающий. 




Притча 


    В горах Лори жил-был парень. Глаз не сводил с соседской дочери. Как-то по весне, когда вышли они с отцом пригорок распахивать, стыдливо пряча взгляд, поделился он с отцом душевной мукой своей. 

– Паши, пока волы не устали. Осенью поговорим… 

    Шло время. Для кого быстро, для кого – томительно медленно. 

    Когда собран был весь урожай, и природа, воздав людям должное, стала готовиться к долгому отдыху, сын вопрошающе глянул в глаза родителям. И столько почти детского восторга было в этом взоре, что те сдались. И сказал ему отец: – Мы тут с матерью сидели-рядили и решили уважить твои чувства к ней. Завтра, чуть свет, пойдёшь и постучишься к ним. Дверь тебе откроет она, младшая из женщин. Гляди в оба, во все глаза её рассматривай, сынок, потому что всю жизнь она с утра будет неумытой и непричёсанной… 


Храм на чувстве невольной вины 

    Вышел по весне крестьянин клочок земли своей пшеницей засеять да не углядел, что малец его за ним увязался. И пока отец последние камни с поля убирал, сынишка его возьми да и нырни в мешок с семенным зерном. 

    Опытный глаз земледельца уловил шевеление в мешке, им оставленном. Решил человек, что в мешок к нему змея забралась. Не раздумывая, ловким ударом мотыги утихомирил он «змею», а как проступила кровь сквозь мешковину, раскрыл и ахнул. Окаменел. Помутилось в голове, душа в пятки ушла и все в нём похолодело. 

    Долго горевали муж-жена, пока ясным утром на Пасху не осенило их – надо в память о чаде своём храм поставить. Семь долгих лет трудились они от зари дотемна, пока не набрали денег. Ставить храм вышли сердобольные соседи и даже из дальних сёл в подмогу народ приспел: беда одной семьи стала общей заботой. 

    Душа малыша отлетела к Богу, а людям казалось, что размножилась она на сотни голубей, облюбовавших для себя эту обитель покаяния. В Сюнике один он такой, храм на чувстве невольной вины. Со временем стал он местом поклонения. Многие из богомольцев уверяют, что на камнях его в час, когда убиенный перестал дышать, проступает кровь. Кто знает, может так оно и есть. 


Приму муки Твоя 

    Шёл 301 год новой эры. Тень от Креста Христова пала на армянскую землю и я, Григор, сын Анака, в узилище Хор – Вирапа, стоя на коленях пред Образом Твоим, впервые выдохнул спасительную молитву «Отче наш». Боль Твоя, она пульсировала во мне, вопрошая немо: «Кто он есть?» и отдавалась в висках невольным признанием Понтия Пилата: 

– Се человек! 

    И склонился пред ликом твоим народ мой в едином «цавыт танем». От воли Твоей пошли в нас сострадание и сердоболие, Единосущный, ибо всем нутром вобрали мы в себя муки Твоя, обогатив родной язык редкой душевностью. 

   


Притча о горе народном

    Качнулось небо над Араратом, и упала на армянскую землю молния, и разверзлась ещё одна пропасть глубиной в безвестность, чётко проведя границу между добром и злом. И случилось это в одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году от рождества Христова декабря месяца дня седьмого. Сместились пласты земные, погребя под собой тысячи надежд, и вновь – уже в который раз – сместилось что-то в сознании народа, в орлиной гордости своей не покидающего родных гор. Обычно все и повсюду бегут подальше от горя. Мой народ остался, не двинулся с места, окликая живых и мёртвых всей протяжностью стона – то ли песней народной, то ли плачем. 

…В Гегарде обрушился каменный орган, захлебнувшись на вдохе. И никому не ведомо, когда будет он, выдох, раскачанный вглубь потрясений, выпавших на долю нации. Качнулось небо, и рука беды остановила время, не дав ему взойти в зенит полдня. На солнечные часы Армении набежала чёрная туча. И этот немой крик, давясь болью и глухо биясь в висках ущелий, эхом вскипел в реке неотвратимости, выпрастав из этой непостижимости слабеющую руку – Помогите! Дробный вопль этого бессилия перед стихией, сфокусированный уже пришедшим в себя зеркалом неба над вечной горой, был услышан впервые за все века и тысячелетия стоических буден Армении. Грозным силам природы – впервые! – был предъявлен счет: № 700412. Есть в магии чисел нечто, способное противостоять и неслыханным разрушениям. Шесть цифр – не те три заветные карты, сулящие удачу одному человеку. Небо удвоило эту цифирь, чтобы шанс выпал всему народу. Шанс на спасение. Раздвинулась душа, зажатая берегами времён и нравов, и обнажилось в сердце мира пространство, сотворённое природой для милосердия. Миллионы рук не дали уцелевшим от землетрясения провалиться в бездну отчаяния. Миллионы глаз не дали в который уже раз осиротевшему народу одиноко опустить очи долу и – в который раз – покориться превратностям судьбы. Стихия беды сдвинула пласты сознания планеты, уже стоящей на краю катастроф грядущих. Говорят, горы армянские гордо устояли перед натиском веков, подставляя друг другу плечо. Этот образ армянских гор, умноженный творениями армянских живописцев, вспыхнул и ожил в миллионах и стали возникать новые горы – горы помощи. Впервые беда армянская стала бедой вселенной. В наскальной галерее, которую стихия обнажила для потомков, останутся на вечные времена образы будничной сопричастности к беде ближнего, как символ вселенского братства, без которого планете Земля не выжить. И над всем этим, над рекою времени беды река донорской крови – дать нации, оказавшейся в эпицентре бедствий стихийных и социальных, выработать иммунитет от предвзятости. Издревле счастливым космическим избранникам дано было видеть сквозь толщи исторических судеб моего народа, время от времени открывались им чистые вершины истин. Одним из них был Брюсов, который в послании «К армянам» писал: «Да, вы поставлены на грани», желая, видимо, сказать – на разломе земной коры. И ниже признал: «Все бури, все волненья мира, летя, касались вас крылом…» Стихия повернула жизнь народа в другое русло. И бег времени ещё не осознан. Понадобятся годы и десятилетия, чтобы излечиться от сейсмофобии. Нам казалось, что если беда объединяет, то мы готовы к ней. Что мы только к радости не готовы, ибо случалось такое крайне редко, хоть и чаяли мы встреч с нею. Оказалось сердца наши и в час испытаний, выпавших на нашу долю, открыты добру и свету. 

    Родина, я вновь увидел твоё одухотворённое лицо. 

    Мир, мы приняли хлеб из твоих рук и знаем, что замешан он на слезах сострадания. 

    Горе, мы бросаем тебе вызов всей невосполнимостью утрат наших, потому что за всю историю армян впервые весь земной шар повернулся к нам лицом, ещё раз напомнив добрые слова Гете: «Только человечество в своей совокупности даёт законченный тип человека». 

 
 "Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европы, и также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе. " Джон Донн 

1988 г.
Comments