Поэзия

ХРОНИКА ДУШЕВНЫХ ПОТРЯСЕНИЙ


Моя келья узка – 
От виска до виска. 
Но огромен мой мир 
Даже в этих тисках. 
Здесь фрагменты молитв, 
Откровения снов, 
Сокровенный мотив 
Смысла тайного слов. 
Угнетает тоска 
Мой языческий миф... 
В этой келье виска 
Был задушен Сизиф. 


Я прихожанин музыки небес... 
Молитва мускулирует мне волю – 
Дать приподняться над земной юдолью 
Во имя обретения чудес. 
Мерцаньем звёзд рождается экстаз, 
Прозрение подводит нас к истокам, 
Родня нас со Вселенной кровотоком, 
Умом питая сердце – третий глаз. 
Я прихожанин музыки небес, 
Её симфоний дивных и хоралов... 
И пашет вдохновения орало 
Решимостью души наперевес. 



Твой пейзаж – гуcтотертые краски, 
Речь прыгуча, как горный ручей, 
Тридцать шесть алфавитных ключей 
Отворяют волшебные сказки. 
Цепи гор богатырствуют в пляске, 
Перед ними ль не благоговеть?! 
А с великих в делах сыновей 
Ты снимаешь посмертные маски. 
Проклиная победой утраты, 
Сколько ты породила надежд, 
Сколько траурно-скорбных одежд 
Износила ты по не виноватым?! 
Ты – орнамент задумчивой песни, 
Безотчётной печали ковчег. 
Ты ль не знала кровавых ночей?! 
Только, к счастью, не помнишь о мести. 



Край Наири 

Вот склоны гор пасут камней отары. 
Вот неба клок ущелье зацепил. 
Стоит полуразрушенный и старый 
Когда-то храм... Развалины без сил. 
Крутые тропы. Осыпи. Обрывы. 
И пропасти небесные глубин. 
Воды ущелий нежные извивы... 
И горный край: всё тот же исполин. 
В него текут ветра тысячелетий 
И реки крови... памяти текут... 
Здесь и орлов одних и тех же встретишь, 
И пущен будешь временем в раскрут. 
Всё при тебе – дерев скупые купы, 
Сосущие кореньями из скал 
Земное притяжение... Уступы 
Дают уравновешенность вискам... 
Горбом надежды подпирая небо, 
Медвежьи затаились здесь углы, 
Здесь воедино слиты быль и небыль, 
В застывшую скульптуру диких глыб... 
Оноб и зной, они тут рядом ходят. 
Событий редких встрепенётся рябь 
И, тотчас, отражённая природой, 
Разверзнется тоски земная хлябь. 



В житейской море беспокойства 
Поэт что камешек... Прибой 
Ему даёт иные свойства 
И тащит, тащит за собой 
Зелёным плеском шелковистым 
Стирая грани естества, 
А он хранит свою ребристость, 
Шероховатость мастерства, 
И в отшлифованном соседе, 
В осклизлом зеркале его 
Он видит страшного медведя 
Несовершенства своего... 
Житейских волн тяжёлый шорох, 
Глядишь – накроет, с головой... 
А он сухим хранит свой порох 
И хочет быть самим собой. 



Гонимые народы способны к языкам 
Земель, куда их вынесет судьбою, 
Где будет так непросто быть собою, 
Всю седину беды прижав к вискам. 
Ведь твердь чужой земли сродни пескам: 
Плывёт надежды почва под ногами, 
Но не перестаёт душа искать 
Отечества краеугольный камень. 



Струя ваяет горло для кувшина, 
Вытачивая форму для плеча 
Горянки, воздевающей к вершинам 
Любовь, которой хочется кричать, 
Но шум волны, лаская, остужает 
Горячий бег таинственных кровей 
Её надежд, терпеньем побеждая 
Безудержные страсти юных дней. 



Зло побеждало... У Добра 
Под сердцем теплилась надежда, 
Что Зло в конце концов невежда, 
Что надо выжить до утра, 
Что вся борьба была не зря: 
Нависла и над Злом усталость... 
А вечным двигателем Зла 
Присутствие Добра являлось. 



Когда глухарь токует на рассвете 
И плавится заря в его зрачке, 
В душе его любовь шумит, как ветер, 
А жизнь уже висит на волоске... 
Когда на землю падет отвесно 
Любовь, купаясь в собственной крови, – 
Охотники, стреляющие в песню, 
Чтоб вам ослепнуть и не знать любви! 



Весна. Бессонница. Озноб. 
Температура крови скачет. 
Шершавый ветер лижет лоб. 
Душа опять по ком-то плачет. 
Бредёт процессия грачей. 
В капели – колокол насмешки. 
На серебро тумана чернь 
Наносит день без лишней спешки. 
Ладони сложены в бокал 
И ждут – вино любви прольётся... 
И пляшет где-то у виска 
Раскрепощённый зайчик солнца. 



Как художник, владеющий кистью, 
Свой вершит над сознанием суд, 
Извлечение азбучных истин – 
Не сизифов, а всё-таки труд... 
Откровения держат под током 
Угол зрения чувств и ума, 
Зависая прочтений уроком 
Над бездонным понятием – тьма... 
Как над азбучной истиной вьётся 
И кружит неземная тоска, 
Преткновения камень толчётся 
В многоопытной ступе виска. 



Человек в отчаянии, 
Как маятник в качании: 
Ходит влево, ходит вправо 
И не знает, прав, не прав он, 
Ходит, сомневается, 
Ест себя и мается. 
Человек в отчаянии 
Что маятник в качании: 
Вся его профессия – 
Поиск равновесия. 



Мир суетных желаний позади, 
В костях уже похрустывает старость 
И мне в затылок пристально глядит 
Набухшая под веками усталость. 
Полвека я ошибками грешил, 
Теперь поджал – и мысли, и желанья, 
Знаком и мне горячий свет вершин, 
Постиг и я всю боль непониманья. 
Без нежности и я болел в ночи, 
Терял и я, не зная обретений, 
И первая любовь во мне кричит, 
Кричат и всех последующих тени. 



                                              Белле Ахмадулиной 

Люблю разрез татарских глаз: 
В них настороженность и нега, 
Неторопливых мыслей сказ 
И кровь великого набега. 

Татарка смотрит на меня 
И – вдруг – на мне дымится шкура, 
Во мне горит ее фигура, 
Как степь бежит из-под коня. 

Люблю надменный щит чела. 
Разлета крыл орлиных брови… 
О, дикие перепела, 
Добавьте мне татарской крови. 




Любовь должна быть обоюдной, 
Как обоюдо-острый меч. 
Любви положено быть трудной, 
Чтоб оба знали, что беречь, 
Чем дорожить, чем не бросаться 
И что в себе похоронить, 
Каких вопросов не касаться, 
Чтобы не рвать живую нить... 
Так, верно, было изначала – 
По краю острому ходить, 
Любовь любого отмечала 
Такой способностью – любить, 
Но не у всех хватало силы 
Унять предательскую дрожь... 
Таких любовь сама казнила 
За нерешительность и ложь. 
В любви всегда кому-то трудно. 
Когда обоим – это боль, 
Но в этой боли обоюдной 
Порой рождается любовь. 



На гребне пыток от ума, 
Постигшего несовершенство, 
В – душой колышимый туман 
Преображается блаженство 
Слиянности с напором дня, 
Себя смакующего мигом 
Животворящего огня, 
Поющего в крови... со сдвигом 
В иную стать и ипостась... 
И зрение меняет угол, 
И надо всем одна лишь власть 
Преодоления недуга, 
Той робости, что не спешит 
Поймать великий шанс удачи... 
Ума распластанная ширь 
По глубине страданий плачет. 



Ваяет снег легко и неспеша, 
В нём словно бы душа карандаша, 
Который сквозь мороз и иней 
Высвечивает шорох линий, 
Сугробов монотонный бег, 
Разрыв зеркал замерзших рек, 
Где сумерки заледенели, 
Едва коснулись их метели... 
Не снег идёт – пуховые платки 
Спадают с царственной руки. 



Налетели белые метели, 
Усмирили буйные леса – 
С крон высоких шапки полетели, 
Смолкли удалые голоса. 
...Поостыла кровь ещё на градус. 
В индевелом зеркале небес 
Мне вручали скорбную награду – 
Звёздных ожиданий чёрный лес. 



Дочурка спит... Увижу ль под венцом? 
Как сладко спят восторженные дети! – 
Её отдохновенное лицо 
Несёт в себе печать тысячелетий. 
Проснулся сын... В глазах его огонь 
Языческих костров и древних капищ... 
Протягивает мне свою ладонь: 
С неё тепло его заботы каплет. 
А мы с женой – два верных пастуха: 
Божественные холить эти чада, 
Живём себе подальше от греха 
И большего как-будто бы не надо?.. 



Здравствуй, ночь, любезная подруга, 
Как с тобой привольно до утра! 
Ты сидишь на кончике пера 
Сумасшедших треволнений вьюга. 
Завтрашнего хлеба тёплый запах 
Ноздри мне щекочет до крови 
И усталость медленною лапой 
Отрывает от твоей любви. 



Опять воспоминаний зеркала?! 
Мне думалось, что все они разбиты, 
Сомнения, удавами увиты, 
Они дробились плоскостью стекла 
И глубины лишали отраженья: 
Всё было там – победы, поражения, 
Порыв надежд, бездействия застой 
И крик без эха, полый и пустой… 
И там, где явь колеблется меж снами, 
Я памятью зажат, как зеркалами. 



Единственной ради наживы – 
Картины событий явить – 
Тяну из историков жилы, 
Чтоб струны сказания вить. 
Вскрывается жизни могила: 
Витии глаголить встают, 
Из тьмы надвигается сила 
И кони копытами бьют… 
…Опять разгорается сеча 
За право стоять на земле. 
О, вечная эта предтеча 
В склонении памятных лет! 
Скупая рука летописца 
И плющит, и сушит виски… 
А где пролегает граница 
С печалью народной тоски? 
Лишь завоеваний пространства 
Да ветры, взметавшие прах, 
Вещают о непостоянстве… 
В уме разлагается страх. 



Художник вольный воздух воли, 
Мозоли в краски растирал, 
Чтоб передать оттенки боли, 
Когда в оттенках был провал. 
Он свет очей на составные 
Душевных радуг разлагал 
И сквозь видения ночные 
Провидел спектра берега. 
Вздымались жаркие полотна, 
Как у земли тугая грудь, 
И только к ней всегда охотно 
Главу клонил он – отдохнуть. 



Я помню: бабочка порхала, 
Плела живые кружева, 
Плыла крутая синева 
За этим дивным опахалом... 
А чья-то кровь сушила, злая, 
Окоченевший взмах крыла... 
Ржавела острая игла, 
Хребет изяществу пронзая. 



Душа ребёнка – чистая доска. 
По ней сперва родители ходили, 
А после – воспитатели следили... 

Непонятая взрослыми тоска, 
Затасканная нормами житейства, 
Мальчишку развращала в старика 

И чья-то недалекая рука 
Премудростям учила фарисейства. 
Ребёнок рос и жгла его тоска, 

Ломал с досады пахнущую ветку 
И всё грозился мир привлечь к ответу 
И что-то первозданное искал... 



Ахтамар – сердец разбитых остров, 
Кладбище взлелеянной мечты... 
От седой легенды только остов 
Для себя оставим я и ты. 
Ты придёшь на вещий берег ночью, 
Сердца уголёк зажав в руке, 
Я его увижу и – короче 
Станет путь к тому, что вдалеке. 
Кто сказал, что были злые люди?! 
Кто сказал, что кто-то погасил 
Свет, который был моим и будет, 
Что средь волн я выбился из сил?! 
Ах, Тамар, легенда смерти просит, 
Нас хотят навеки разлучить, 
Но в ночи меня уже не бросят 
Глаз твоих горячие лучи... 
Я плечом раздвину волны Вана 
И в твои объятья поплыву. 
Как живёт легенда Туманяна, 
Так тобой я счастлив наяву. 



Я кем-то, видимо, поставлен 
У размышлений на краю – 
Смотреть и видеть, как куют 
Два молота судьбы: позора, славы. 
Какая это мука – безучастность! 
Когда бы кто поверить мне сумел!.. 
Искомое в тысячелетьях счастье – 
Чудовище, взращённое в уме. 



Рассудок вяжет осени вино. 
Расслабиться – последняя возможность. 
Напором чувства всё оголено. 
На всём одна печать: то – непреложность. 
Взрослеет нежность на круговорот 
Внимания необъяснимых знаков, 
С годами сердце за душу берёт 
И даже пульс любви неодинаков... 
Не пожилые страсти, тот же ток, 
Безумства те же, лишь разнится выход. 
Лицо твоё – загадочный Восток. 
Вторая молодость, она – на выдох. 



Армению от моря и до моря 
Нам завещал великий царь Тигран, 
Едва ль тогда заботясь, сколько горя 
Принёс народам покорённых стран. 

Сорвал людей с насиженного места, 
Лишил отчизны, веры и богов, 
И семена невыстрелившей мести 
Взошли потом – у наших берегов. 

О, сколько мы наделали долгов! 
Потом несли тяжелый крест Христа, 
Потом взошли на тысячу голгоф, 
Чтоб над людьми свободными не встать. 

Армения от моря и до моря – 
Не дотянувший до легенды миф. 
История, с наивной силой споря, 
Дала нам не империю, а мир… 

В музее есть Тигранова монета, 
Хоть профиль горд, но в нём печаль сквозит: 
Он ждёт на все дела свои ответа 
И с каждым из потомков говорит. 



1937 

I. 

Она тосковала по ласке, 
Она по теплу тосковала, 
Ей кто-то рассказывал сказки, 
Она их не запоминала, 
Но снились ей сказок кошмары – 
Она их отчётливо помнит – 
По стенам шарахались фары 
И таяли в сумраке комнат. 

II. 

Дремлет совесть медведем в берлоге 
Наших душ или наших сердец, 
А ребёнок стоит на дороге, 
Ждёт, когда возвратится отец... 
Только папа не едет, не едет, 
Вот уже восемнадцатый год... 
Он, наверно, уехал к медведям, 
Лапу с ними, наверно, сосёт. 



Приносили в жертву петуха – 
Так, во избавление от хвори. 
Полоснул тяжёлый нож греха, 
Брызнул свет из пуповины горя. 
Сладок, видно, жертвенный обет, 
И хвала обычаям, обрядам... 
Только может статься – сущий бред, 
Что губить живую душу надо. 



Видел я, как буйвол возвращается 
Через много-много лет назад. 
Где его инстинкты размещаются, 
Что его запомнили глаза? 

Видел я, как лошадь возвращается. 
Остается в проданных овца, 
У которой кротость совмещается 
С муторным предчувствием конца. 

Видел я, собака возвращается 
В старый дом – на радость иль беду... 
Человек с чужбинами прощается 
У тоски своей на поводу. 



Нога толкает махом круг 
И пальцы глину обнимают – 
Из-под простых крестьянских рук 
Шедевры тихо возникают... 

Потом – набег громящих орд. 
Потом – искусство замирает. 
И под кривым кинжалом, горд, 
Гончар без звука умирает. 

Потом – иные времена, 
Пласты земные обнажая, 
Из-под истлевшего бревна 
Выносят черепки... Дрожа, я 

Тот обожженный черепок 
Слагаю в совершенство формы... 
Да, обжигал горшки не бог, 
И это больше чем бесспорно. 

...Опять нога толкает круг 
И пальцы глину обнимают – 
Из-под простых крестьянских рук 
Опять шедевры возникают. 





Вновь музыка бессонного набата... 
И в колоколе неба – Комитас. 
Душа недоумением объята. 
Бог онемел. И он – за божий глас. 
Он в колоколе времени раскачан 
Вниз головой 
И – перевёрнут свет... 
Протяжней песни пахаря и плача 
Непостижимый смысл армянских бед. 
Бескрайна ночь. Наточен полумесяц. 
Он нам напоминает колыбель, 
В которой спит зарезанный апрель, 
А, может, и не спит, а только грезит... 
И сводит память судорогой нот, 
Что Комитасу под руку просились... 
Под пытками мелодий обессилев, 
С ума сходила музыка высот. 

II 

Скажи, кто слышал о гипертонии, 
Пока колокола у нас звонили? – 
Бродил и спрашивал я часто у народа... 
Колокола пятнадцатого года 
Надтреснувший имели перезвон: 
Краснее меди кровь со всех сторон 
В затылок колотилась и глушила, 
Высокий свет души собой застя, 
И оседала памятью в костях 
И долгим стоном напрягала жилы... 




Скупая графика руин... 
В проемы памяти народа 
Вписала щедрая природа 
Его тоски аквамарин. 
Воображенья купола 
Венчают строгих линий храмы... 
Над историческими снами 
Почти звонят колокола. 
Мелькнул от ящерицы след 
Как символ жизни преходящей, 
Витает в воздухе звенящем 
Орнаментальной мысли свет... 
И переносишься в века... 
Над картой памятников духа 
Порой доносится до слуха – 
Шумит – истории река 
В подкожной памяти событий, 
Струит часов песочных ход 
У Прошлого с Грядущим нити 
Связует выживший народ. 

   

                                        Донаре Карагёзян 

Я знаю медь исповедальной прозы: 
В ней бед людских набатный перезвон 
И личной боли зреющие слёзы, 
И зеркала времён со всех сторон. 
В них образ настоящего дробится 
На эхо наших завтра и вчера 
И дух неукротимости дымится 
И вдохновеньем дышит для пера, 
Которое приравнено к отваге – 
Во что бы то ни стало быть собой, 
Не опошляя девственность бумаги, 
Не волоча соблазнов за судьбой. 
Я сам – звонарь на этой колокольне 
И медный гул на слух перевожу 
И ведаю о том, как сердцу больно, 
Когда я добросовестно служу: 
И у него есть степени износа, 
Подвержено страданьям и оно... 
Колоколам исповедальной прозы 
Наш горький век будировать дано. 



Вначале было женское тепло, 
Не в нём ли молча вызревало Слово, 
Познания неповторимый плод, 
Кормящий мир, но и творимый снова. 
Была вначале женская душа 
В приятии духовного начала, 
Она ваяла ласку не спеша, 
Во чреве чадо чудное качала. 
Вначале нежность нежности в глаза 
Упала как в беспамятство объятий, 
Была вначале женская слеза, 
Как призма толкования понятий. 
Их древо чувством в разум проросло, 
Умножив урожай земного поля, 
И мириады самых нужных слов 
Нас одарили смыслом слова ВОЛЯ. 
Мне, кажется – от Бога – повезло: 
Плодоношенья дар благословляю 
И – трижды – мудрость Неба прославляю! – 
Вначале было женское тепло. 



Весной гуляют шалые ветра, 
Капель берёт почти что три октавы, 
Подснежником увенчаны с утра 
Надежды фиолетовые травы. 
Серебряное горло у грачей, 
Летящих на зелёный выстрел почки, 
Мозаика ста тысяч мелочей 
Вселяет радость в сердце одиночки. 
В прицельной сетке редких паутин 
Трепещет лучик – солнечная муха, 
Шагает мир сквозь тысячи картин – 
Натянутых холстов живого слуха. 



Какой мужчина не посмотрит вслед 
Внезапно пробудившимся желаньям?! 
Каким он не подвергнется стараньям, 
Чтоб окунуться в промелькнувший свет?! 
Какой мужчина нервы пощадит, 
Когда бежит ловцом к капкану зверя, 
Когда душевных пыток не отмеря, 
Безумствами любовными чудит?! 
...Кроит меня глазами тротуар, 
Качает день меня своей походкой... 
Помногу раз я расстаюсь с находкой, 
Божественных страстей земная тварь. 



Люблю бродить по кладбищу иллюзий: 
Здесь много сердцу дорогих могил – 
Любовь, Надежда, Вера... След ноги 
Меня однажды посетившей музы. 
Куда ведёт бессмертия аллея,! – 
Надгробий восковая тишина 
Почти телесна... И моя ль вина, 
Что жил я ни о чём не сожалея?! 



Пекут лаваш... Горячий запах хлеба 
По плоским кровлям стелется в луга, 
Где, выставив антеннами рога, 
Коровы перемёживают небо. 

Насущный хлеб пергаментного цвета... 
Его у нас пекут из века в век, 
Чтоб на земле трудился человек – 
Извечный пахарь мудрости поэта. 

Пекут лаваш, армянский талисман 
От голода, от горечи, от грусти... 
Плывёт над очагом, сводя с ума, 
Одна из тайн народного искусства. 




Взгляд у всех, опрокинутых наземь, 
Скажем прямо, слегка глуповат: 
Женский взгляд, ускоритель фантазий, 
Как сразит, так уже наповал. 
Может стоит родиться поэтом, 
Чтобы шкурой удар осязать: 
Гром и молния – в сердце, дуплетом... 
Вот какие бывают глаза. 
...Долговязая, бант и косички. 
Вышла так же, как тихо вошла. 
...Опустевший вагон электрички. 
Беспощадное эхо тепла. 




Мелькает осень за окном вагона, 
Колеблет воздух призрачную грусть 
И я запоминаю наизусть 
Её мотив, возвышенный до стона. 
Листает глаз леса и перелески, 
В бокале дня янтарное вино. 
Как много лету бабьему дано! – 
Рубин рябины, вкрапленный в подвески, 
Струит тепло и этот мягкий свет 
Напоминает мне свеченье фрески, 
А перелётов птичьих арабески – 
Те письмена, ключа к которым нет. 
Медовый месяц миновал, 
На страхи наложились страхи, 
Чуть строже стал лица овал, 
Мы стали разбираться в Бахе, 
Предупредительность пришла, 
И обострилось чувство риска, 
Чтоб молча вытеплить дела 
Всей обнаженностью Матисса. 
Взрослела сладостная дрожь 
Прикосновения друг к другу, 
Мудрела медленная ложь, 
Ходя по замкнутому кругу. 
Был в каждом прожитом году 
Бедовый месяц умолчаний 
Похож на листопад в саду, 
Где шепоты – без окончаний... 

 

                                             Людмиле Киселевой 

Как стеклодув творит земное чудо, 
Испив воображения небес, 
Приходит к нам как-будто ниоткуда 
Страстей и чувств магическая взвесь, 
И миг назад как-будто обреченный – 
Толкаться болью в оболочку дня, 
Дух, властью созиданья облеченный, 
Неуязвимым делает меня. 
И сердце переходит на порханье, 
И видения радуга чиста, 
И ты готов вложить свое дыханье 
Неверью в бездыханные уста. 
Говорят, я до грустного честен, 
И чего еще не говорят, – 
Будто выкинуть можно из песни 
Несминаемой нежности взгляд, 
Будто можно меня переделать 
Под обычную мерку... Увы! 
Сам бы рад эту душу от тела 
Отделить топором головы. 




Роден изящно выгнул поцелуй 
И две души спаял он воедино, 
И нет в них – ни раба, ни господина: 
Есть унисон из нежных аллилуй. 
Ваятель мой, под образа небес 
Ты положил две истины нагие, 
Ты отслужил такие литургии, 
Которые превыше всех чудес. 




Фонарь качался, как повешенный, 
А люди шли и шли и шли, 
Он, оживая только к вечеру, 
Светил в снегу, в грязи, в пыли, 
А люди шли себе, не ведали, 
Что он старается для них... 
Фонарь качался, как повешенный, 
И не хотел, чтоб ветер стих. 




                                                Маме 

Одной рукой качая колыбель 
И маслобойку двигая другою, 
Ты пеленаешь нежностью тугою 
Мелодию, родившую свирель. 

Ты слышишь абрикосовые зори. 
Как в покаянный бубен бьёт закат… 
Из сотен тысяч маленьких историй 
Ты ткёшь ковёр родного языка. 

Все пуповиной связаны с судьбою, 
Лишь ты одна – с величием небес… 
В служении тебе, горжусь тобою, 
В меня вложившей к жизни интерес. 




                                                   Костану Заряну 


Умирать так медленно и верно, 
На чужбине, в омуте тоски, 
Вдавливая траурные перлы 
В яблоки глазные, как в виски. 
Вспомнятся обрядовые плачи, 
Купленные жизнью за гроши, 
Набегут на память и удачи, 
Мысленные больше, для души. 
Промелькнут и годы, словно тени 
Ото всех украденных щедрот, 
И швырнёт усталость на колени – 
В перекошенный судьбою рот. 

Вникнуть в сердце, в душу, в суть бы... 
Вся деревня как погост: 
Заколоченные судьбы 
Да бурьян, рванувший в рост. 
Волчий вой надежды студит. 
Беспризорная страна. 
Разорённая безлюдьем 
Неземная тишина. 




                                           Гимн кисти Сарьяна 

На жаркой палитре ладони 
Художник не краски растёр, 
А вывел из плена агоний 
Невиданной страсти костёр, 
Позволил душе отогреться 
И дал посидеть у огня 
И жгучестью красного перца 
Обдал и тебя и меня. 
И кистью, изящной как цапля, 
Мазок приспособил к мечте, 
И солнца медовая капля 
Осталась гореть на холсте. 




Корень треугольника и круга – 
Простотой очерченный квадрат; 
Зрение меняет только угол 
Виденного прежде много крат. 
Крона моего воображенья 
Вобрала земные голоса – 
Отголоски или отраженья 
Истины на разных полюсах. 
Выложенный кругом треугольник, 
Отражённый в зеркале небес, 
Кажется – гармонии невольник 
Во дворце просчитанных чудес. 
Ветер треугольных построений 
Дремлет у подножья пирамид, 
В Гималаях шелесты растений 
Саван ткут для новых атлантид. 
Корень геометрии раздумий 
На слезах лишь можно настоять, 
Чтобы от умытых ими мумий 
Тайну мироздания узнать. 



Ночь медленно качалась за окном, 
Мелькали силуэты отражений, 
Как-будто я влеком волшебным сном, 
Статичный мир впрягая в ритм движений. 
Венчала полнокровная луна 
Своих дерев торжественные купы, 
Казалось, это глаз огромной лупы 
Просматривает душу мне до дна. 




Нехватает мне тебя немножно, 
Где улыбки, где – тепла руки, 
Встреч несостоявшихся дорожка 
Пульсом мне толкается в виски. 

Ты как будто рядом и не рядом, 
Твоего дыханья слышу зов. 
Кровь воркует не призывность взгляда, 
Предлагая все начать с азов. 

Удивлений добрыми зрачками 
Время жизни испытует нас… 
…Кажется с души свалился камень: 
Нежностью войти в урочный час. 



1. 

Осенний лес – палитра сожалений, 
Крылатый крик стареющих дерев, 
Когда сползает кожа обновлений 
И обнажает стона долгий зев. 
Шуршат прожилки солнечного света 
И паутину расставаний ткут, 
И остаются вздохи без ответа, 
Как-будто сокращая жизнь минут. 

2. 

Багрянцем осени обрызган, 
Застыл в задумчивости лес. 
Нет в красоте его изыска, 
Но что-то праведное есть 
В его покое величаовм, 
В глухом предчувствии зимы... 
Не так ли беды мы встречаем 
Среди житейской кутерьмы?! 

3. 

Осень кроет сусальным золотом 
Купы? – Нет, дерев купола, 
Во стоустые колокола 
Ветер что-то вплетает шёпотом. 
И вода, отраженная звёздами, 
Пьёт последние вздохи тепла 
Там, где птицы прощаются с гнёздами 
И не помнят ни нашего зла, 
Ни добра, от которого тяготы 
Даже там, где их быть не должно... 
Все поклёваны осени ягоды – 
Перебродят и эти в вино, 
Чтобы вдруг – воскрешением памяти – 
В это золото вплавить эмаль, 
У природы оставив на паперти 
Сожалений немую печаль. 




I

У материнских писем божий дар 
Провидеть всё, о чём не пишут дети, 
И то, что долго держится в секрете – 
Весь сумасшедший юности угар. 
Не обмануть нам сроду матерей! 
С наклоном почерк, будто бы с поклоном, 
Стоит бессменным стражем у дверей, 
Чтоб я и дальше жить мог бережённым... 
Издалека к нам тянется родство – 
Бессониц материнских колдовство. 

II 

Мне бы стиль материнских писем, 
Всю пронзительность этих тревог, 
И омытый слезами бисер – 
До прозрачного сдержанный слог. 
Может, тайнопись есть между строк? 
Как же мне разобраться с ними?.. 
Меж страниц нахожу волосок 
Серебра – материнского нимба. 

 


                      Видение лобного места 

Пока народ над казнью ахал 
И жалостью себя травил, 
Я видел, как слетела плаха 
С раскрепощенной головы. 
Над палачом топор взметнулся 
И взвился выдох в полный рост, 
Помост небес перевернулся 
И к лобной гордости прирос. 
Упали знаки царской власти ­­– 
И скипетр, и булава, 
Когда толпу деля на части, 
Воззвала к мести голова. 
И что-то дрогнуло в народе... 
Царю в упрек, 
Царю в укор?! 
В ту ночь явлением в природе 
Был в небе стынущий топор. 




За каждого погибшего – 
По дереву 
Сажают люди 
У своих дверей... 
А вдоль реки судьбы 
Бежит 
По берегу 
Аллея безутешных матерей... 

Здесь ветви ив 
Забрасывают удочки, 
И ловят рыбок – 
Из волшебных снов... 
Здесь чья-то юность 
Вырезала дудочки – 
Сыграть любимой 
Песенку без слов... 

За каждого погибшего – 
По дереву. 
За прошлую войну – 
Леса, леса... 
Не всё, не всё у них ещё 
Потеряно – 
В живой листве 
Живые голоса. 

Люби меня сегодня, 
Сердцем вылюби, 
Как если б разлучала нас 
Война... 
Тогда и смерть меня в тебе 
Не вырубит, 
И ты во мне останешься, 
Одна... 




Поэзия Цветаевой – укор 
И временам, подстроившимся к нравам, 
И тем, кому еще при жизни слава 
До подлости сужала кругозор. 
Поэзия Цветаевой – позор 
Столба судьбы ее такой нелепой, 
Решившей, что петля Марины – вздор, 
Что не дано поэту быть свирепой... 
Она вошла в родные берега 
От горечи тоски своей свободной, 
Укуталась в российские снега, 
Дрожа душой уже неоднородной. 
И крик ее распластанным стихом 
Клеймит и нас, и тех, кто не в ответе, 
Что стал патриотизм ее грехом, 
Ей не отпущенным на этом свете. 



Я в колоколе сердца как язык. 
Вибрируют во мне предчувствий нити. 
Первопроходец у такой стези, 
Живу опережением событий. 
Отверсты неизбежного уста – 
Глаголить болью преходящих истин, 
И только воля Божьего перста 
Спасает от сомнений и корысти. 
Над познанного бездною скольжу, 
Пульсируя по лезвию наитий; 
И времени безропотно служу 
Живым предощущением открытий. 




По дорогам идет человек, 
Обнадёженный утренним светом. 
Никогда не смыкая век, 
Он зимой появляется, летом, 
На боку у него сума, 
На устах – все людские горести... 
Говорят, он сошёл с ума: 
Всюду просит: – Подайте совести. 




Благожелателен ко всем, 
К себе ­– жесток и беспощаден, 
Живу ни до чего не жаден, 
Затянут в гордости корсет, 
А где-то должен быть просвет: 
Мой стон вздымается до крика, 
Срываю голос и заика 
Мне заикается в ответ. 
Я волочу по жизни след ­ 
От всех красивых начинаний, 
Граня алмаз воспоминаний, 
В котором всех свершений свет.
Comments