Переводы

НА  КРЫЛЬЯХ  ОБРАЗНОГО  СТРОЯ

Оглавление

  1. 1 ГРИГОР НАРЕКАЦИ
    1. 1.1 СЛОВО К БОГУ ИЗ СЕРДЦА ВОЗДЕТОЕ
      1. 1.1.1 Тайновидец, к тебе возношу...
  2. 2 КОНСТАНДИН ЕРЗЫНКАЦИ
    1. 2.1 Любовь – цветущий вечно куст. Это по нем щебечет птах...
  3. 3 НААПЕТ КУЧАК
    1. 3.1 Хвала тому, кто умыкнуть свою любимую посмел...
  4. 4 АВЕТИК ИСААКЯН
    1. 4.1 Кабы на Аразе выпал мне бостан...
      1. 4.1.1 Осенний цветок...
      2. 4.1.2 Глаз твоих агат...
      3. 4.1.3 Изгнан я…
      4. 4.1.4 Дым отечества
      5. 4.1.5 В далеком лесу стоит, величав...
      6. 4.1.6 Я в чаще лесной одиноко брожу...
      7. 4.1.7 Хотел бы я уйти в пески...
      8. 4.1.8 Где тот камень...
      9. 4.1.9 Мой родимый край, как прекрасен ты...
      10. 4.1.10 Над рекой...
      11. 4.1.11 Пахарь, труженик упорный…
      12. 4.1.12 Поблёк любви моей весенний цвет!
      13. 4.1.13 Нашим историкам и нашим гусанам
      14. 4.1.14 О возраст юности моей...
      15. 4.1.15 Хотел поверить женщине опять...
      16. 4.1.16 Мне не простила ты, не позвала...
      17. 4.1.17 Брали на войну. Сын явился в дом...
      18. 4.1.18 Я был бы счастлив не родиться...
    2. 4.2 Смерть
      1. 4.2.1 Я видел во сне: качаясь вдали...
      2. 4.2.2 Меня обними...
      3. 4.2.3 Друзья мои почили рано...
  5. 5 ВААН ТЕРЬЯН
    1. 5.1 В бело-белом явилась в ночи...
      1. 5.1.1 Как много пожара в разгуле весны...
      2. 5.1.2 Фортепиано за стеной...
  6. 6 ОВАНЕС ТУМАНЯН
    1. 6.1 Видно, то был сон во сне ...
      1. 6.1.1 Как-то птицу подстрелил...
      2. 6.1.2 Смерть во мне покуда бдит...
      3. 6.1.3 В мир бывалый день-деньской...
  7. 7 ЕГИШЕ ЧАРЕНЦ
  8. 8 В дороге
    1. 8.1 Всю ночь такой безумный и больной...
      1. 8.1.1 Ночной сторож
      2. 8.1.2 Ночные фонари тревожат ум.
      3. 8.1.3 БАЛЛАДЫ
    2. 8.2 Пожар
      1. 8.2.1 Бессонница 
      2. 8.2.2 Шамирам
      3. 8.2.3 Я солнцем вскормленный язык моей Армении люблю...
      4. 8.2.4 Кошки и я
      5. 8.2.5 «А.Б-цу»
      6. 8.2.6 Триолет Арпик
      7. 8.2.7 Язык волнений
      8. 8.2.8 Чаренц, признайся, сколько раз
      9. 8.2.9 Потусторонние стихи
      10. 8.2.10 Бред
      11. 8.2.11 С девятого, как-будто с этой даты ...
      12. 8.2.12 На плечи давит камень сорока
      13. 8.2.13 Без названия
      14. 8.2.14 Жене и другу – Изабелле
      15. 8.2.15 АВ.ИСААКЯНУ
      16. 8.2.16 Из драмы «Свадьба героя» (отрывок)
      17. 8.2.17 Ваш эмалевый профиль
  9. 9 ОВАНЕС ШИРАЗ
    1. 9.1 Увещевания матери
    2. 9.2 Продавец воды
    3. 9.3 Заход солнца
    4. 9.4 Песня молодости
    5. 9.5 Памяти отца – Гюмрийского баштанщика Татоса
    6. 9.6 Сын стал миром воспоминаний о своём почитаемом, пропавшем отце
    7. 9.7 Ереванская жара
    8. 9.8 Рождение комет
    9. 9.9 Раздан
      1. 9.9.1 Руки
  10. 10 СИЛЬВА КАПУТИКЯН
    1. 10.1 Когда душа зайдётся грустью
      1. 10.1.1 Голос крови
      2. 10.1.2 Из новых стихов
      3. 10.1.3 Элегия, написанная в зимнем Ереване
      4. 10.1.4 Депатриация
      5. 10.1.5 Из вечерних элегий
      6. 10.1.6 Орешина
      7. 10.1.7 Пшат сребролистый
      8. 10.1.8 Материнское
      9. 10.1.9 Нашей песни задумчивый лад
      10. 10.1.10 Реквием
      11. 10.1.11 Примирение
      12. 10.1.12 Адресуя сыну
      13. 10.1.13 Ты, только ты
      14. 10.1.14 Рим посетив
  11. 11 ПАРУЙР СЕВАК
    1. 11.1 Нас мало, да, но мы – армяне
  12. 12 БЕССОННОГО НАБАТА КОЛОКОЛЬНЯ
    1. 12.1 ПЕРЕГУД БЛАГОВЕСТА
      1. 12.1.1 ПЕРЕГУД СИРОТСТВА
      2. 12.1.2 ПЕРЕГУД ЛИКОВАНИЯ
      3. 12.1.3 ПЕРЕГУД НАДЕЖДЫ
      4. 12.1.4 ПЕРЕГУД ВСЕПРОЩЕНИЯ
      5. 12.1.5 ПЕРЕГУД ПРОБУЖДЕНИЯ
      6. 12.1.6 ПЕРЕГУД ВЗЫСКУЕМОСТИ
  13. 13 АМО САГИЯН
  14. 14 АРШАЛУЙС САРОЯН
    1. 14.1 ТАНЕЦ ПОБЕДЫ 
      1. 14.1.1 Из фронтового блокнота


ГРИГОР НАРЕКАЦИ

СЛОВО К БОГУ ИЗ СЕРДЦА ВОЗДЕТОЕ

Тайновидец, к тебе возношу...

Тайновидец, к тебе возношу
Вопль стенаний и горести сердца,
На огонь, пожирающий душу,
Возлагая страстей моих плод,
Шлю кадильницей воли к тебе –
Обоняй и воззри, милосердный:
Восхожу на речений костёр:
Будь ко мне милосерд и безгневен,
Чад сжигаемых мною телес
Пусть немедля к тебе вознесётся.
В келье помыслы, тайны глубин,
Жертвы дар добровольной словесной
В час молитв предстоящих и тяжб
Не сочти воздеванием мерзким
Нечестивых Иакова рук,
Доверяясь лишь воплям Исайи,
Вавилона бесчестию вняв,
В притче 72 во Псалтыри,
Да пребудет он в воле твоей
Словно ладан курясь благовонный
Там, где скинии града Силом,
Обновленного мощью Давида, –
Водрузить там кивота завет,
Дав заблудшей душе обретенье.

КОНСТАНДИН ЕРЗЫНКАЦИ

Любовь – цветущий вечно куст. Это по нем щебечет птах...

Любовь – цветущий вечно куст. Это по нем щебечет птах.
Любовь – что роза, соловей, поющий в розовых кустах.
Лишь ею красочны цветы и многоцветно-пышны так!
Вослед любви, любви вослед в сады цветов слетает птах.

НААПЕТ КУЧАК

Хвала тому, кто умыкнуть свою любимую посмел...

Хвала тому, кто умыкнуть свою любимую посмел.
За ними все мосты слизнув, поток утих и присмирел.
Снежок упрятал их следы, а иней обнял и согрел…
Хвала – кто яр средь бела дня в баштане целовать умел.

×   ×   ×

Кувшинка, нежный мой цветок, меж нами гладь твоей воды.
Я ивой от любви дрожу, молю, чтоб не было беды.
Я осушу навек твой ключ – источник дивной красоты, –
И выдавлю из глаз ручей, чтоб расцвела пышнее ты.

×   ×   ×

Знайте, горы! Знайте, долы! – что лишился я любимой.
Вы не видели, утесы, проходила может мимо?..
Мост, любимая не ветер – перейти тебя незримо:
В безмятежном сне оставлен и покинут я любимой.

АВЕТИК ИСААКЯН

Кабы на Аразе выпал мне бостан...

Кабы на Аразе выпал мне бостан,
Иву б посадил, розы и тюльпан,
Милая Шушан стала б мне судьбой,
В очаге б играл пламень голубой.

Кабы на Аразе я имел бостан,
Жизни бы щадить для Шушан не стал.

Осенний цветок...

Осенний цветок,
Никак ты зачах,
Дрожишь, одинок,
В безлюдных полях.

Безмерную грусть
Таишь ты в глазах.
В усталую грудь
Стучится греза.

Под ветром дрожишь,
Озноб у виска…
Еще не пожил,
А гибель близка.

1921 г.
Женева


Глаз твоих агат...

Глаз твоих агат
Душу мне спалил
Черный водопад
В сердце я вселил.

Гнева чёрный дым
Мчит любви взамен –
Занести следы
Всех твоих измен.

Путь порочен твой,
Он к другим ведет, –
Хоть до смерти вой! –
Он к другим ведёт.

1927 г.

Изгнан я…


Из родной страны
Изгнан навсегда.
Долгий путь, как сны,
Увлекает в даль.

Где угасну я?
И куда бреду?
И в чужих краях
Где я кров найду?

Снег умерил пыл –
Ни дорог, ни троп.
Все, кого любил –
Жизнь вместила в гроб.

Так ли рок могуч,
Чтобы бить и бить?
Не блеснет ли луч –
Путь мой осветить?

Слышу ветра стон,
На дворе метёт.
Враг мой – пусть и он
Кров себе найдёт.

1909 г.

Дым отечества


И снова родная земля предо мной:
Сдаётся, я в детство вернулся опять –
Из вечности звёздный огонь наблюдать,
И кажется чудом мне шар наш земной.

Летит по камням, низвергаясь вприскок,
Резвится мой старый знакомый – ручей.
В зеркальном его изумруде очей
Я вижу свой образ – расцветший цветок.

А вечер накинул лиловую шаль,
В листве одинокая птица поет,
Я вижу – отец мой, задумчив, идёт,
Знакомую тропкой бредёт неспеша.

И матери голос – непрочная нить –
Зовет меня в дом на выдохе дня,
И мать обнимает с улыбкой меня,
С улыбкой, готовой и солнце затмить.

Пылает очаг наш, волнует до слёз,
И дым, воскурясь, фимиамом плывёт,
Беседуют наши, дремота берёт,
Мне душу баюкают сказки из грёз.

И дым очага мне дороже всего,
Дороже всего в этом мире пустом;
Что женское имя, с которым умрём?! –
Я клады земли не отдам за него.

Мне б снова уйти с головой в этот дым,
И снова ребёнком увидеть себя,
Родных, и знакомых в округе ребят,
И мир – содержательным, цельным, простым.

1926 г.
Ереван


В далеком лесу стоит, величав...

В далеком лесу стоит, величав,
Задумчивый дуб, удел свой кляня:
Он завтра на гроб пойдёт для меня.
Я чую, как близится смертный мой час,
И молча, в тревоге внимает душа,
Как глухо дубовые листья шуршат.

1929 г.



Я в чаще лесной одиноко брожу...

Я в чаще лесной одиноко брожу,
И жёлтые листья летят на меня.
Ни грусти, ни ласки в себе не ношу,
И грёзы, и звёзды во мне не звенят.

Всё глубже и глубже вторгаюсь я в лес,
И знать не хочу я дороги назад:
Как листья, что валятся будто с небес,
Иду – затеряться, не пряча глаза…

Стою перед смертью с открытым лицом,
Хочу со своим повстречаться концом.

1919 г.


Хотел бы я уйти в пески...

Хотел бы я уйти в пески,
В безлюдный, белый зной,
И в одиночестве, с тоски
Брести, не чуя ног.

Вдали от мира мыслей злых,
В пустыне вековать,
Обняв нещадный жар скалы,
Рыдать и целовать.

1905 г.
Мрен

Где тот камень...

Где тот камень,
Где лежит? –
Им ли буду
Я покрыт?!.

Может, средь
Житейских дел
Я не раз
На нём сидел?!.

1909 г.
Ереван

Мой родимый край, как прекрасен ты...

Мой родимый край, как прекрасен ты! –
Шапки гор плывут в синеву-лазурь,
И ветра твои, и ручьи чисты, –
Лишь сыны твои в море чёрных бурь.

Мой родимый край, на твоей заре
Жаворонком я в небо воспарю,
Чтобы петь и петь, чтоб себя согреть…
Вольный край, твоё солнце воспою.

Тысячу не жаль – все твоей судьбе.
Чтоб не знал ты бед и не знал тревог.
Мне одну оставь – все возьми себе –
Чтобы я тебя вечно славить мог.

Умереть бы мне за тебя, мой край!
Жаль, что жизнь одна, но отдать – готов.
Будь их у меня больше во сто крат –
Всё бы я тебе посвятил без слов.


Над рекой...

Над рекой
Склонилась ива,
Наблюдает
Бег игривый.

…В мире грёз
Ничто не вечно,
Все проходит
Быстротечно.

Над рекой
Рыдает ива…
Воды мчатся
Шаловливо.

1916 г.
Берн

Пахарь, труженик упорный…


Пахарь, труженик упорный,
В борозде соху оставь,
Ветерком умойся горным,
Выпрягай волов – устал.

Или ждут тебя напрасно
Сливки свежие в тени?..
Я в твоей косынке, красной,
Милый!.. Руку протяни.

Я на крыше постелила,
Чтобы ветер нас ласкал,
Чтоб луна в постель светила…
Милый! Смертная тоска!

Мой хороший! Мой уставший!
Небо, глянь, заволокло…
Я рукам твоим, что пашут,
Дам орлиное крыло.

1911 г.


Поблёк любви моей весенний цвет!

Поблёк любви моей весенний цвет!
Бутоны – распускаются в тепле…
И в чёрный камень сердца пыл одет:
Мне этой боли груз не одолеть.

Жизнь не увянет без меня, поверь!
Цветы другие будут по весне.
Уже другие… Завтра иль теперь,
Тебя полюбят, как не снилось мне.

Нашим историкам и нашим гусанам


I

В тёмных кельях наших храмов, в одиночестве, в веригах,
Летописцы наши раны заносили в судеб книги.
На глотке воды держались, на просфире, сна не зная,
На пергаменте печальном цепь событий излагая.
Все – погромы и насилья, ненасытных орд набеги,
И паденье, и бессилье, и невинной крови реки.
И скорбели, что отчизне достаются только беды.
Уповая: бог услышит, чтоб того же враг отведал.

II

Садились вкруг у очага – в армянской хижине темно –
Гусаны, ладили свой саз, и запивали хлеб вином.
И воспевали ратный труд богатырей, земных богов,
И в песнях высмеяли всех своих поверженных врагов.
И гимн истории другой от них услышал наш народ,
И слава вечная теперь от сына к сыну перейдёт.
Они провидели рассвет, где дух наш рабство сбросил с плеч,
Где волю родины хранит Меч–Молния, свободы меч.


О возраст юности моей...

О возраст юности моей,
Ты канул в вечность, как звезда,
Любовь и песни лучших дней
Из сердца вырвал навсегда.

Я душу в камень превращу,
Но слёзы вечно буду лить…
С кого за этот плач взыщу? –
Иль можно дважды полюбить?!.

1905 г.
Александрополь


Хотел поверить женщине опять...

Хотел поверить женщине опять, –
Рыдать, мечтать, как было это прежде…
Но проще веру чистую распять! –
Вновь сирота, без счастья, без надежды.

Прощай, любовь, я отвожу глаза,
Я в дверь твою не постучусь, как ветер. –
Не просыхает пусть моя слеза,
Чтоб вечно мне грустить на этом свете.

1905 г.


Мне не простила ты, не позвала...

Мне не простила ты, не позвала,
Все годы точила мне душу тоска,
Но мысль, что тебя я повсюду искал,
Моим утешеньем в разлуке была.

Пусть канула юность моя без следа,
Но миг, проведённый в объятьях твоих, –
Единственный, краткий, один – на двоих, –
Мне прошлым завещан уже навсегда.

1908 г.
Александрополь


Брали на войну. Сын явился в дом...

Брали на войну. Сын явился в дом
Наголо обрит, и на нём шинель.
– Мать, благослови, мы на фронт идём,
Вот и наш черед – в смертную метель…

Охнула душа, помертвела мать,
Ноги отнялись, онемел язык…
А когда в себя вдруг пришла опять,
В сердце у нее разорвался крик:

– Сжалился господь над моей судьбой,
Кончилась война – встретилась с тобой…

1919 г.


Я был бы счастлив не родиться...

Я был бы счастлив не родиться,
Не слышать
Гулких песен пастухов
И материнских слов святых не слышать.
Не знать лица прекрасного
Любимой
И этот мир загадочный не знать…
Я был бы счастлив не родиться,
Не слышать и не видеть, –
И не умереть.

1935 г.

Смерть


Караван,
Бредущий невидимкой,
День и ночь
Шагает в синей дымке.
Топчет мир –
И дышит этой пылью,
Смешивает ветер
Небыль с былью.
Караван
Без устали шагает.

1907 г.


Я видел во сне: качаясь вдали...

Я видел во сне: качаясь вдали,
Под звон бубенцов шагал караван,
По склонам холмов, по краю земли,
Под звон бубенцов шагал караван.
Я видел – она в шитье золотом,
Под белой фатой плыла под венец,
Ей в ноги упал, взмолился: – Постой!..
По сердцу верблюд пронёс бубенец.
Растоптан вконец, навек одинок
Остался лежать в дорожной пыли…
Остался лежать… Но слышать я мог,
Как сладостный звон качался вдали.

1907 г.


Меня обними...

Меня обними –
На груди твоей
Я – на краткий миг –
Средь родных полей.
Как рассыплешь смех
Звоном серебра –
Слышу я родник
Нашего двора.
А когда в ушах
Нежный шепоток –
Вздрогнет вдруг душа:
«Горный ветерок…»
Если в волосах
Рук твоих тепло –
Детства своего
Чувствую крыло.

1918 г.


Друзья мои почили рано...

Друзья мои почили рано,
Давно сердца их – тлен и прах.
Я, древом высохшим и странным,
Держусь зачем-то на ногах.

И мать моя, летам покорна,
К земле всё чаще клонит взор,
Жизнь угасает в ней упорно:
Мне до каких держаться пор?

Я пустоцветом распустился
И на корню засох весной,
Червь горя в сердце мне вселился.
За что держусь я? Что со мной?

Больное сердце, будь спокойней!
Вот ветры осени придут
И, вырывая древо с корнем.
С собою в осень унесут.

Баку
1899 г.

ВААН ТЕРЬЯН



В бело-белом явилась в ночи...

В бело-белом явилась в ночи,
Ветер зимний мне сердце студил
И печаль разливалась в груди,
Ты улыбкой струила лучи.

Бесконечности медленный ход
Над унылостью ночи завис,
Нежный взгляд был и ясен, и чист.
Сладкозвучно пьянил алый рот.

И ни звука за темным окном.
Двери накрепко запер в тиши:
Ты одна лишь спасенье души
В чреве буден, подёрнутых сном.

Одиночества боль – сердца дрожь,
Скуки бременем злым отягчён,
Богом век признаю горячо,
И молитва – отравленный нож.

Объявись, светлолико маня,
Под твоей лучезарной рукой
Дай обресть утешенья покой
Благонравными песнями дня.

1911 г.


Как много пожара в разгуле весны...

Как много пожара в разгуле весны!
Как взрывчат её ослепительный свет!
– Кого б окунуть мне в волшебные сны?
Кому поднести обожанья букет?

И вечер раздвинул души берега,
И чары свои убирают цветы:
– Я страсти порывы в тревоги слагал,
Пульсирует сердце в волненьях простых…

Ласкает мне слух колокольная медь,
Любовь обнажила мне сердце опять:
И кто-то мне хочет про ласку пропеть,
И хочет в доверии руку подать…

1908 г.


Фортепиано за стеной...

Фортепиано за стеной
Осенью вздыхает,
Боль, сращенную со мной,
Песнь напоминает.
Грусть тяжёлого дождя
Кажется мне плачем,
Звуки, душу бередя,
Что-то тайно значат.

ОВАНЕС ТУМАНЯН



Видно, то был сон во сне ...

Видно, то был сон во сне –
Вдруг овца явилась мне:
– Да хранит твой род Всевышний,
Как был сын мой на огне?!


Как-то птицу подстрелил...

Как-то птицу подстрелил.
Улетела... Свет не мил.
С той поры мне в память машет
Боль растерянности крыл.


Смерть во мне покуда бдит...

Смерть во мне покуда бдит,
Сердца трон пустой гудит:
Кто не смертен под луною? –
Смерти страх во мне сидит.


В мир бывалый день-деньской...

В мир бывалый день-деньской
Толпы плещутся рекой,
Дел извечных мудрый опыт
Оживает под рукой.

х  х  х

Я себя бегу – что лгу,
Перед миром, как в долгу:
С каждым век свой проживаю
И страдаю, как могу.

×   ×   ×

Кто бы ведал: кто мы, где?
В чреве скольких дней сидеть
В этом мире бессердечном?! –
Жару мук в душе гудеть.

×   ×   ×

От кого я не терпел?!
Сердцем грея, жаром пел.
Обернулся людям светом,
Души вытеплить успел.

×   ×   ×

Боли выпали и мне,
Был у жизни и на дне,
Битый, всё прощал любовью, –
Зло добром жило во мне.

×   ×   ×

День и ночь мой чуткий слух
Будит голос, святый дух,
Весь исполненный печали...
Я на зов его иду.

×   ×   ×

Эх, нашёлся б уголок –
В сон бы детский уволок,
С головой купнул бы в счастье,
Человечества мирок.

×   ×   ×

Сколько рук зовут в полёте,
Дали далей, вы поймёте...
– Джан, леса мои родные,
Это вы меня зовёте.

×   ×   ×

Две могилки на погосте
Друг у дружки вечно гости,
Размышляют на досуге:
В память что вобрали кости?

×   ×   ×

Мрачных туч седая осень.
На дорогу с кочки косит
Чуткий жаворонка глаз:
За меня с пути он спросит.

×   ×   ×

Выструнив в зените трели,
В поле жаворонки пели,
Как младой души погодки.
Весь эфир собой согрели.

×   ×   ×

Людоед от кровожадной пасти
За века обрёл убийцы счастье.
В крови по локти он бредёт бесцельно –
Стать Человеком просит в нас участья.

×   ×   ×

Поэт безвестный ты, не знаемый доселе.
Творишь без слов, чтоб взоры голубели.
Я при тебе Читатель тот, кто внемлет диву:
Вбирать твоих творений смысл, как зов свирели.

×   ×   ×

Как тебя утратив, обрести?
Укажи начало мне пути.
Мне впотьмах брести доколе –
Дверь к душе твоей найти?

×   ×   ×

Весь, как есть, я – прах да имя, – ей сказал.
Свет улыбки душу милу мне пронзал.
– Что они, твой прах да имя посуди,
Ты – Великий Безымянный, я ль – не дым?!

×   ×   ×

Наш век в сердца людей лишь боль вселил,
Теперь больных сердец мне свет не мил,
Пронзённый болью этот мир меня проник,
Чтоб сердцем чист и весь открыт, я слёз не лил.

×   ×   ×

Сказал возлюбленной Хайам: «Ступай, да только осторожно.
Чужой возлюбленной глаза под нами спят, возможно».
И нам бы под ноги глядеть не помешало б, друг любезный,
Что, если топчем томный взгляд, Хайама голос дрожный?!

×   ×   ×

Судьбу, святую жизнь свою я бросил под ноги толпе.
Всё разлетелось в пух и прах, над чем я истово корпел.
Какого многоцветья трав, поди, земля не дождалась!..
Мне перед Ним ответ держать за эту прерванную связь.

02.07.1958 г. Ереван
05.11.2003 г. Москва

ЕГИШЕ ЧАРЕНЦ


В дороге


Карета катила, качаясь, как гроб,
Летела дорожная грязь с колеса,
И дождь моросил монотонно-сырой,
И мертвенно-немощный день угасал,

Карета катила, катила, кренясь,
И кучер какую-то песенку пел,
И кашель чахоточной спутницы гас,
И вечер с востока на запад чернел,

И дождь моросил монотонно-сырой,
Пророческий хохот ворон долетал,
Чахоточный плач убивался порой,
И ветер по ком-то в ночи причитал,

И кучер безликую песенку пел
О радостях жизни, которых не знал, –
– Куда мы катили? – Я думать не смел.
Катили. Беззвучно. Безмолвно. Без сна.

1913 г.


Всю ночь такой безумный и больной...

Всю ночь такой безумный и больной,
Я солнцем бредил эту ночь без сна,
Плескало в уши звучной тишиной,
Качалась в небе тусклая луна,
Я бредил солнцем, золотом его,
Я рвался к чуду яркого огня,
Чтоб речь его горячую понять,
Чтоб мудрости набраться у него, –
.......................................................
А ночь была, как тысячи ночей –
Ни солнца в небе, ни его речей...

1915 г.

Ночной сторож

Я просыпаюсь, когда вы спите,
И ночь проходит, я сна не знаю.
Никто, случайный, не спросит спичек.
Я от угла – к углу шагаю.
Хожу и, молча, шаги считаю:
– Все эти деньги, ведь не мои же?!
Один в ночи я. Сижу. Шагаю –
К чужому золоту поближе.
И сторожу я, чтоб тёмной ночью
Сокровищ ваших вор не тревожил.
Кругом спокойно и тихо очень.
Не так ли век свой я мирно прожил?
Я утром рано не просыпался,
Не делал денег я в лихорадке...
Далёким звёздам я улыбался, –
Они мигают мне в беспорядке.
Луна бледнеет, но сторожу я,
И мир сдаётся мне чашей звёздной...
А как проснетесь, домой пойду я,
Поспать прилягу, пока не поздно.

1916


Ночные фонари тревожат ум.

Ночные фонари тревожат ум.
Влекут меня – извечный улиц шум,
Мерцающий светильник на окне
И волшебство витрин... Они во мне –
И этот мальчик, продавец газет,
И неустанный этот бег карет,
Печальный глас бродячего певца,
И вместо сказки скука без конца.

1916



В слабом свете фонарей встретил ночи жрицу,
Мне напомнила она Шамирам-царицу.

Нашептала жарких слов, был я как в угаре,
Поцелуем обожгла – здесь, на тротуаре.

Завлекла и увела в древний-древний замок,
Провожали фонари мутными глазами.

Много минуло веков, много пролетело,
Молода душа ее, тело постарело.

Те же самые слова, что у первой ночи,
Но без прежнего огня, без пожара очи.

1916



Жёлтым золотом давит зной,
Вязкой бронзой течёт в меня.
В этом солнце так много огня.
Жёлтым золотом давит зной.
Новый мир – огнедышащий шар.
В душу мне набегает волной,
Словно плавленой бронзы пожар…
Жёлтым золотом давит зной.

1916

БАЛЛАДЫ

Пожар


I

Дома в огне и в чёрном дыме,
Не охнув, падает стена.
И пламя языками злыми
Ползёт, наядясь, из окна.
Где, в тайнике каком таились
Те феи, вотканые в дым?
Ваагновой невестой вились
Из красной пены – золотым?
Наяды к солнцу рвутся в пляске,
Забывшись в яростном броске...
Дома, треща в натужном хряске,
Сдаются, рушась, их тоске.

II

Из золы горячей – красные огни.
Разве не погасли-выдохлись они?

Тлеют подозреньем – прямо на меня,
Пламенея жаром прежнего огня.

Из золы, настырно – зарятся внаскок.
Или смерть не зришь ты в золоте зрачков?

Вспыхнули злорадно, – Ну, кричи, дрожа:
– Эй, на помощь! Снова занялся пожар.

1915-1917

Бессонница 


Копыта, копыта, копыта коней,
Их топот в ночи отдаётся сильней.
Подковы по гулкой дороге стучат
И ночь бесконечна, дороги молчат.
А кони бегут, и бегут, и бегут,
Подковы вблизи, в отдалении бьют...
Стреляют копыта в висках у меня
И смерть сторожит в скоротечности дня.

1919

Шамирам


Вновь раба безумной страсти, с первым проблеском зари
Ты пришла полюбоваться городами Наири.
В повелительно-надменных, неживых твоих очах
Неуёмные желанья развели страстей очаг.
Где травы ковёр зелёный ты запомнила тогда,
На земле испепелённой встали к жизни города.
Стал другим, переменился край суровый Наири, –
Нет царя, который, душу б всю тебе не подарил.
Ты войдёшь в кафе ли, в театр, иль шаги направишь в клуб –
Все с ума наверно спятят, ты сорвёшь улыбки с губ.
Не понадобятся споры и смертельная вражда –
Ты царей сумеешь новых лишь улыбкой побеждать.
Только дай понять намёком – и бери их, с головой:
Перед чарами твоими растеряется любой.
И любовь их, в одиночку, ты задушишь, как птенца,
И горячей, дикой страстью, как стрелой, пронзишь сердца.
Весь свой жар тебе подарят, ты сумей, их пыл сдержи! –
Жажду трепетного сердца утолят и боль души.
Только грядет ночь однажды – в ореоле прежних дней –
И восстанет из тумана царь Ара любви твоей.
И, как прежде, встрепенувшись, загоришься страстью вновь
И поднимешься войною – добывать себе любовь.
Но, чтоб он не покорился чарам твоего огня –
С ним пойдёт тысячелетний край Наири в свете дня.
На наирском поле брани он победу даст тебе,
И назад отступит войско, предоставив край судьбе.
Не твоим – в бою, как жертва, отойдёт к иным мирам…
– Терпкогубая, он горек, хлеб любовный, Шамирам!..

×   ×   ×

Всё, что доброе – сгинет в пепле,
Всё, что доброе – будет вечно!..
В этом солнечно-ярком пекле
Ты гори, догорай беспечно...
Стань на солнце горячим пеплом
И не думай, что с солнцем станет.
В этом солнечно-ярком пекле
Ты гори, пока не устанешь...

1921


Я солнцем вскормленный язык моей Армении люблю...

Я солнцем вскормленный язык моей Армении люблю,
Старинный саз, надрывный лад и горький плач его люблю.
Люблю цветов горячий плеск, пьяняще-тонкий запах роз
И наирянок чуткий стан в обряде танца я люблю.

Люблю пронзительность небес, прозрачность слёзную озёр,
И солнце лета, и буран, ревущий лютым зверем с гор,
Огни задымленных лачуг и неприютность этих нор,
Тысячелетних городов заветный камень я люблю.

И где бы ни был – не забыть! – ни наших песен скорбный глас,
Ни древнего письма чекан, молитвой ставшего для нас.
Мне раны родины, как нож, терзают сердце – и не раз, –
Свой сиротливый Айастан я и в горниле бед люблю.

Для сердца, знавшего тоску, других легенд и сказок нет!
Умов, светлее, чем Кучак, Нарекаци – для сердца нет!
Таких вершин, как Арарат, мир обойди, на свете нет!
Как недоступный славы путь я свой родной Масис люблю.

1921

Кошки и я


Мне сказали, что зря живу.
Что оскорбляю
Бездарным бытием своим
Величье мира.
И кто сказал… Представьте:
Кошка.
…Хмельная воздухом весны,
До первозданных ласк охоча,
Она скребла о тёрку крыши
Боков простуду
И звала котов…
Но жалобы её никто не слышал.
В ответ
Протяжно выло эхо
И остывал закатный луч,
Дрожа на сиротливых рёбрах.
В тоскою суженных зрачках
Толкалось мартовское солнце,
Курилась в сердце высохшем её
Любви последняя тревога.
Она звала
Так безнадёжно долго…
И чёрной горечью
Тот скорбный вой
Стекал с вечерних крыш
Тоской и ядом.
А я смотрел. Не отрываясь.
Капель звенела. Было тихо…
…С соседней крыши,
Крадучись, как вор,
Какой-то кот
На мягких лапах спрыгнул…
Она ещё не видела его,
Но, вот, заметила и…
Тихий вой
Вмиг перерос в щемяще-острый
И кровожадно-злой восторг.
Они сошлись,
Они слились
В лучах слабеющего солнца,
Не ведая, что снизу следят зелёной зависти глаза.
Потом… Прости мне, небо! –
Что эта мартовская хлябь
И вся языческая сцена
В меня вселили…
Злую страсть.
Ещё не поняв почему,
Я подхватил снежок
И запустил им в ошалевших кошек.
И в этот миг я понял,
Я один –
Не сотвори я зла случайно –
В любви забывшиеся кошки
Уже давно б… летели с крыши.
Очнувшись от тяжёлого снежка,
Нещадно злые за свою любовь,
Они мне грозно прошипели вниз
И убежали…

Прости, о небо, что я на большее,
Как-будто, не гожусь.
Что жизнь моя
Была пустым порывом…
Но только раз,
Один всего лишь, –
Когда весна была и слякоть, –
Я спас, я спас –
Пускай помимо воли –
Двух кошек,
Когда они
…Летели с крыши.

1921

«А.Б-цу»


За все за муки и за тяжкий крест
Тебе на долю выпавших страданий:
От них величья свет тебя окрест,
Прими тепло тебе созвучной длани.
За стойкость духа возношу я гимн –
В твою ли честь, души твоей во имя –
Был непорочен ты и был благим
Со всеми мне от века дорогими…

×   ×   ×

Поднимите глаза! – Я иду, я иду!
Из угрюмого чрева веков,
Я седые мечты за собою веду
И стихи наших дней без оков –

Поднимите глаза! – Узнаёте меня?
Я любил этот мир – от зари...
В ядовитой траве умерщвлённого дня
Я бескровные крылья зарыл

И оставил, когда непроглядная тьма
Ваши души брала неуёмные в плен...
– Я иду многолик, как природа сама,
Где гулящей под стать, где – молитвой смирен.

1921

Триолет Арпик


Сегодня ликует твой сад.
Стыдливо зарделись плоды.
И утро струит аромат.
Сегодня растерян твой сад.
Я прячу мальчишеский взгляд:
По сердцу мне фрукты твои!
Сегодня растерян твой сад.
Плоды, наливаясь, горят.

1911-1922

Язык волнений


Ветер – пахаря стон и крик,
Дождь – это стылость слов,
Что ты, волнений моих язык,
Не сбросишь своих оков?!

То, что молвить ты был готов,
Глянь, ничего не таясь,
Мир говорит языком цветов,
Вода, под лучом искрясь.

Если фиалками девичьих глаз
Ты безнадежно пьян,
Чем же в песнях своих Терьян
Может пленять сейчас?!

Вода – это бурный потока рык.
Огонь – боли душевной бег,
Этот, поэт, волнений язык,
Он не подвластен тебе.

18.05.1934


Чаренц, признайся, сколько раз

Чаренц, признайся, сколько раз
Ты эту книгу трогал?
И всякий раз горел твой глаз
Живым огнём восторга.

Ведь ты уверен был тогда,
И в наших дней веригах,
Что в силах пережить года
Опять же эта книга.

11.12.1934

Потусторонние стихи


Как много горечи во мне осело ядом
И как от времени несёт тяжёлым смрадом.

Чего не знал, не понял я в заветах предков?!
Пока ж безжалостная жизнь мрачна на редкость.

Что друг, что враг, они во мне – разверсты раной.
Друг отвернёт, а враг опять пойдёт тиранить.

Хоть жизнь у всех была одной, общинной даже,
Куда ни глянь, а всяк к своей тянулся пряже.

Сидел и я в своём углу мрачнее тучи
Без сна и робостью своей нещадно мучим.

И пожинал я этот яд за труд посильный,
И горечь капала в меня, как дух могильный.

1934

Бред


Он был беззуб, тот череп, что приматом
Сидел на горле и душил меня, душил,
И на рубашку мне в ночи сочился ядом
И звался просто – «нежностью души»...

1934


С девятого, как-будто с этой даты ...

С девятого, как-будто с этой даты –
До омерзенья памятного дня –
Мой каждый стих, самим собой распятый,
По сути обнажается в меня,
К ущербу ли, к хвале собой клоня,
К нелепым обстоятельствам прижатый,
Так обезличен – надо же суметь?! –
Несёт печальный крест бездушной даты,
Где вся цифирь зияюща как смерть.

09.07.1936



В растерянности вновь стою перед собою,
Беспомощный, один, совсем как в поле дуб,
Где рядом нет дерев, где только ветры воют,
Где каждый их порыв свиреп, жесток и груб.

Где, прилепясь к земле, три сереньких куста
Подобны людям, тем, кому известна тайна –
И чьё-то имя тихо шепчут их уста,
Мечтая о поле, где дуба нет случайно...

20.08.1936



...И как случилось в жизни справедливой,
Что вдруг рука пошла сама собой
Венчать стихи не словом горделивым,
А черствых дат терновостью сухой?!
И стали эти просто заголовки –
Следы от выцветающих чернил –
Магическими знаками у бровки
Крестом не обозначенных могил.

26.08.1936



Случалось ли когда-либо доныне,
Чтобы поэт над песнею писал
Заглавием цифири чудеса –
И чтоб они звучали чуть зловеще,
Чем в тысячи страниц мудрейших вещи
И за душу хватали точно клещи?!

26.08.1936


На плечи давит камень сорока

На плечи давит камень сорока
На беспощадном пол-пути стараний,
Горы моей молитва высока,
Безропотностью шаг исканий ранит.

О, Ты, раздатчик помыслов и дум,
Ты, дерзость, самость, гений нам дарящий,
Плясунье – трепет и поэту ум:
Глаголить ворожбой ко славе вящей.

Тебе, Господь, молюсь за свежесть сил,
За этот светлый щедрый дар нетленный,
За то, что ты меня провозгласил
Поэтом, к арфе дней приговорённым.

Тебе, Господь, признателен вовек
За то, что я певец народных стонов,
Что рыцарем печалей Ты нарек...
В жестоком времени я сеятель бессонный.

13.03.1937 г.

Без названия

Жене и другу – Изабелле


И будет тишина, когда умру,
Застонет город под её пятой
И захлестнёт былой печали круг,
И будет весть, что не избег я той.
Она придёт знакомою вдовой
И скорбный профиль явит миру свой,
Биясь во все ворота головой,
По улицам сперва протащит вой...
Потом, газет усталым продавцом,
Незрячим шагом обойдёт дворы,
Обстукивая каждое крыльцо,
Вещая об опасностях поры.
Незримым гостем время омрачит,
Зловещего фигурою замрёт,
И город, цепенея, замолчит,
Безмолвия набравши полный рот,
И в полночь онемеет всё на миг
Сквозь призму безучастной тишины,
В сердцах возникнет мой угасший лик
Холодной безответностью луны.
И в людях, кто совсем меня не знал,
И в тех, кто моего не знал лица,
Помимо тех, кому я был, как знак,
Фантастика легенд их без конца.
Ещё и тех, кто ни одной строки
Моей с рожденья не видал в глаза,
Кому вспорхнувшим эхом я с руки
Кажусь... На что по мне слеза?!
Но в них во всех пробьёт в урочный час,
Когда всеобщий ужас их проймёт,
Что я им всем дороже в сотни раз...
Когда растает удивлений лёд.
Не пыли столб по городу промчит,
Не тихой грустью тронет горизонт, –
Всё, болью пережитое, горчит.
Печальный город призрак мой взовьёт.
И в городах, и в глухомани сёл,
Глаза в глаза встречаясь, всё поймут,
Как он пугающ, смерти ореол,
Тягучей безысходностью минут.
И сквозь окаменелость этих лиц
С испариною страха на челе
Читаю всепрощение страниц,
Отпущенных на осмысленье лет.
Быть может, кто-то пролистнёт мой том
И скинет на пол, от стихов устав,
И в этом мире подлом и пустом
Тоскою запечатает уста.
А, может, кто в каморке слышит зов,
Держа перед собою мой портрет,
Исходит тихой женскою слезой,
Очей теряя бесподобный свет,
............................................................
И в жизни той, что отшумела прочь,
Встаёт, что было, в образе добра,
И в памяти, что отлетела в ночь,
Всё оживает росчерком пера.
То, что имел, и то, кем был я сам,
То не воспрянет ни в одной из книг,
И я бы в жизнь такой не написал –
Достойнейшей из недопетых книг.

15.12.1936

АВ.ИСААКЯНУ


Смиренней стал на склоне лет
И, преклоняясь пред тобой,
Горжусь дарованной судьбой –
Душою впитывать твой свет.

Наивность в песне сотворить –
Невыполнимая греза –
Чтоб взбухла детская слеза
И век со мной осталась жить.

Ты силой духа вознесён,
Народу верен своему...
Ты гимны подарил ему,
Себя чтоб обессмертил он.

Когда б и мне постичь твой лад,
Достичь гармонии такой
На камне начертать рукой –
Как он прекрасен, жизни сад,

Чтоб поколений череда
Могла на камне том прочесть
Мою единственную песнь...
Как мне тебе её отдать?!

27.09.1937, тюрьма, ночь

Из драмы «Свадьба героя» (отрывок)


Стремлюсь бесстрастно к истине одной
Я, к целостности мысли бег стреножа,
Ты ведаешь, одна, какой ценой
Такое в думах проясниться может;
Что может то, чего желаешь ты,
Что только напряженьем жил творимо,
А сила воли так неутомима,
Что обуздать – старания пусты.
Ты знаешь, как преображает плуг
Лицо земли, по пахарю скулящей,
Пропахивает время горний дух,
Путь торя в день исконно настоящий,
Не пропасть бездны грядет впереди,
Мечты души не так уж и незрячи,
Попробуй-ка на пик мечты взойди,
Объемля мир, собою что-то знача...
Без устали два плуга – день и ночь –
Ту борозду от жизни человечьей
Beдут, чтоб каждый мог себе помочь,
А делу сопричастен добрый вечер
С тысячеваттной лампою в руке:
Не должно нам транжирить и минуты,
Бумага да чернила, налегке
Поэт всегда, такой на щедрость лютый...
И – как свеча не светит под собой –
И свет её сомнителен кому-то...
О, нет!...............................................
..........................подняться бы пора,
Поднять оружие...............................

1937

Ваш эмалевый профиль


×   ×   ×

Всё нынче смысла лишено,
И Вы напрасно покраснели.
На что Вам жизнь? Что Вам дано?
Всё ныне смысла лишено.
Корабль оставлен, руль, весло,
Нас отнесло волной от цели...
Всё нынче смысла лишено,
И Вы напрасно покраснели.

×   ×   ×

Шуршат, колыхаясь, шелка,
Меня окружая, шуршат.
И улица так мне узка!
Шуршат, колыхаясь, шелка.
Мне слышится шелест весны,
Тесны тротуаров бока.
Меня окружая, шуршат.
Шуршат безутешно шелка.

×   ×   ×

В фосфорическом сиянье
Электрического света
Грусть слетает, как дыханье,
Тает с Вашего портрета.
И струится свет Ваш вечный
В жилы улиц, в их молчанье,
В бесконечность, бесконечно
Истекая обаяньем.

×   ×   ×

Ночь опадает звёздным звоном
И, втянут в светлый хоровод теней,
Я вспомнил Вас в восторге прежних дней...
Ночь опадает звёздным звоном.
И не беда коль строгим тоном
Любви порыв стреножите во мне...
Ночь опадает звёздным звоном,
Я втянут в светлый хоровод теней.

×   ×   ×

Томным голосом читали Вы
Выразительно местами.
Ваши песни мирно таяли
Я же встал и Вас оставил,
Голос Ваш я слышал еле,
А в сиротском сердце пели,
Не таясь, виолончели.

×   ×   ×

Едва лицо увижу Ваше,
И пальцев хрупкое стекло,
И-по лицу сиянья пляшут
Светил, отдавших Вам тепло,
Как ощущает сердце тяжесть
Той шали с Вашего плеча,
Всю безутешность тонкой пряжи,
Рояля бессловь и печаль,
И ту смертельную зевоту,
Которой стынет в чашке чай,
И нас гнетущие немоты
Покоев Ваших при свечах.

×   ×   ×

Красные кони как вихри летят,
Гривы горящие красные кони,
Блеском стальным их подковы горят,
Мчатся горячие кони-драконы.

Красным пожаром объята страна,
Красные кони её подпалили,
Красных коней пробегает стена,
Скачет тревога храпящая, в мыле.

Стелется пламя по лентам дорог:
Красные кони летят оголтело.
Мрамор дворцовый летит из-под ног,
Всюду пожары – священное дело.

Красные кони как вихри летят,
Гривы горящие красные кони,
Знаки зловещие следом чертя,
Мчатся горячие кони-драконы.


ОВАНЕС ШИРАЗ


×   ×   ×

Когда на землю выпали снега
И разыгрались буйные метели,
Почетным караулом на века
Вкруг Мавзолея выстроились ели.
И, головы седые обнажив,
Готовы вечно, жизни не жалея,
Стоять, чтоб образ Твой был жив
И чтоб не мерзли камни Мавзолея.

×   ×   ×

Кто может птице приказать – ты пой не так, а этак,
Кто может стае указать – лети не так, а этак,
Так в попугая соловью недолго превратиться,
Не скажет женщине мудрец – рожай не так, а этак.

×   ×   ×

Родная земля, ты в сердце моём,
Ты в сердце, и это превыше словес,
Пусть вскроют его, и качнётся огнем
Знамён твоих алых торжественный лес.
Об этом не принято просто кричать,
Святая отчизна, но знать ты должна,
Что сердца щитом ограждал от меча
Тебя я, когда разразилась война.
Отчизна, я твой, пересиливший страх,
Горю на дорогах твоих, как свеча,
Готов превратиться и в пепел, и в прах
Во славу твою, за тебя отвечать.

×   ×   ×

О реки отчизны, хотел бы расти
Цветочком на ваших крутых берегах,
И пусть мне до осени только цвести,
Но вами любуясь, в счастливых слезах.
Над водами вашими встал бы скалой,
Да камень моей не имеет души,
Не лучше ли стать мне извечной землёй,
Чтоб вам через сердце мое лишь спешить?

×   ×   ×

Прошла ты рядом, на груди лелея розу алую,
Мой дерзкий взгляд собой заворожив.
Не роза, то мое пылало сердце шалое,
Так ты прошла, в меня шипы свои вонзив.
Знай, проходя, и строго не суди:
Разбитым сердцем ты кичилась на груди.

×   ×   ×

Когда любви в помине нет,
Когда и поцелуя след
Уста любимой не хранят, –
К чему мне жить, чему я рад?

Что слаще трепетной любви?
Любовь волшебница и маг.
Душа, любимую зови,
Пусть оживёт и мой очаг.

Когда любовь мне крылья даст,
Орлиным молоком вспою.
За ночь любви и даже час
Из смерти в жизнь вернусь твою.

Армянка, кто меня поймёт
И обогреет, как не ты?
Любовь – мой бог, зовёт в полёт,
А ты – богиня высоты.

×   ×   ×

Надо мной, сынком, колдуя,
Очи мамы – две свечи,
Свет глазам моим даруя,
Тихо таяли в ночи.

Ты совсем-совсем как мама,
Мой Севан, ты – сердца дрожь.
Всё отдав без всякой драмы,
Светом жизни изойдёшь.

×   ×   ×

Не в день един рождаются армяне...
Я был убит, но затянулись раны,
Я умерщвлён был и не побеждён,
Не спрашивай, когда я был рождён.
Я был рождён и тотчас обезглавлен,
Вновь возродился и в огне оплавлен,
В веках рождался, умирал в веках
И обновлялся каждый раз в смертях, –
………...................................................
Не в день един рождаются армяне,
Кто знает нас, тот спрашивать не станет.

Увещевания матери


Люди мелкие живучи,
Ласков с ними будь, сынок,
Чтобы тень от чёрной тучи
Не легла на твой порог.

Враг один куда могучей,
Чем семьсот твоих друзей,
Прикуси язык покруче,
Пусть он в ножнах будет злей.

Не тверди себе, что – гений,
Говори, что духом слаб,
Люди злы, склонны к измене,
Кто у зависти не раб?

Говори, что ты скорлупка,
И тверди им, вы – ядро,
Притворяйся чаще глупым,
Обернётся зло добром.

Не носи венец поэта,
Не губи своё чело,
Стань баштанщиком, и летом
Уходи ты за село.

Птенчик мой, возись на грядке,
Брось слагать свои стихи,
Ставь на обувь людям латки,
Мстят великим от сохи.

После смерти что за дело,
Как прославлен будешь ты?
Злобе мира нет предела,
Оживишь ли мир мечты?

×   ×   ×

Там, где краю края нет,
В поле хижина стоит,
В ней лампады слабый свет
И такой убогий вид.

Кто в той хижине живёт? –
В чистом поле ни души...
Это мать который год
Осветить мой путь спешит.

×   ×   ×

Гляжу на горную гряду,
На седину армянских гор,
И кажется – меня в шатёр
К Тиграну славному ведут.

Как будто шёл издалека
И здесь закончил свой поход,
Кажись, навстречу выйдет вот,
А ведь прошли уже века.

Из тёмных ножен чёрных гор
Блеснёт, как меч, Раздана сталь,
Ведя с бессмертьем разговор,
Тигран Великий смотрит вдаль.

А за спиной стоит Масис
И держит шлем его побед
И, подпирая славы высь,
Стоит уже две тыщи лет.

×   ×   ×

Горе армянское камни расскажут,
Камень не сможет – горы расскажут,
Горы не смогут – века, те расскажут,
Камни,
Горы,
Века расскажут,
Струны пергаментных книг вам расскажут.

Некому будет – так песни расскажут,
Старые раны тех песен расскажут,
Руки, принявшие раны, расскажут,
Песни,
Раны,
Руки расскажут,
Книг окровавленных груды расскажут.

Продавец воды


Держала детская рука
Кувшин воды – издалека:
– Кому студёной два глотка?!

Базар от жажды изнывал,
Мальчишка воду продавал,
И зазывал, и зазывал.

Ах, той воды студёной глас
Звенел и в воздухе не гас,
Но голос мой сдавал подчас.

Базар без денег воду пил,
Базар меня нередко бил,
В своей иронии топил.

И горьких слёз моей души
Набрался б не один кувшин:
– Где, люди, ваши лаваши?!

×   ×   ×

Цветы, взойдите на моей могиле,
Блеснёт слезой моей на вас роса,
Цветы, поплачьте на моей могиле,
Я без цветов всю жизнь провёл в слезах...
......................................................................
Цветы, вы спели б на моей могиле,
Чтоб в одиноком сердце умер страх...

×   ×   ×

Не могу понять, отчего устал,
Дай моей душе мир своей души,
Как сестра меня поцелуй в уста,
Вечер, тишину принести спеши.

И как мать моё сердце обойми,
И прикрой глаза горестям моим,
Подари мне снов детских тихий мир,
Принеси мечты величавый нимб.

Дай забвенья мне, пусть всего на миг,
Сердце окуни в забытье, в обман,
Чтобы к вечным снам жадно я приник,
Окуни меня в вечер и туман...

Заход солнца


Так мирно глаза закрывает светило,
Как будто не знает, что смерти подвластно,
Улыбкой покоя лицо озарило
И в сумрак могильный плывет безучастно.
Когда бы я знал, что опять после смерти
Мне будет дано в чудо жизни вернуться,
Я солнцу подобно, поверьте мне, верьте,
Последней минуте могу улыбнуться...

×   ×   ×

Когда б слезы моей хватило
Спасти от жажды хоть один цветок,
Я б сердцем изрыдался, если б мог
Придать цветам и бодрости, и силы.

И море свежести из сердца б я исторг,
Любовь твою чтоб жажда не томила.

×   ×   ×

Упал и я в бою на поле брани,
Открыл глаза – Россия надо мной,
Заботливо склонясь, врачует раны...
И в этом створе радости земной
Мне показалось – как это ни странно –
Армения синеет надо мной.

×   ×   ×

Мне небо как-то подарило лиру,
И были струны радуги на ней,
Чтоб красоту природы пел я миру,
Удел счастливый родины моей.
Но пелось мне про взгляд живой и жаркий
Твоих неповторимо ясных глаз,
И славил я торжественные арки
Твоих бровей уже в который раз.
Я пел и пел про жгучий мрамор тела,
Божественную плоть боготворя,
Душа моя у ног твоих истлела,
А их следы во мне еще горят.
Я воспевал тебя и дни и ночи,
Но так моста любви и не навел,
Теперь мы оба виноваты очень:
Ты – предо мной, я – родину подвел.

×   ×   ×

Когда в цвету томится белый свет,
А небо жадно тянется к земле,
Когда нарцисс и роза свой балет
Дают для яблонь в солнечном тепле,
Когда река кидается к реке
И сходят пчёлы и цветы с ума,
Когда весь мир не мается в тоске
И мне кого-то хочется обнять, –
Я остро чую запах нежных трав
И близость женщин, тонкий аромат
Весны, во мне проснувшейся с утра,
И взгляду каждой девушки я рад,
А вспышка ликования, как плач,
Навстречу каждой руки б я простёр,
Доверился б, сказал – переиначь
Судьбу, которой жил я до сих пор.
И всё, что вижу, радует мой глаз,
Всю жизнь, как есть, хочу прижать к груди:
– О сердце, ты весною всякий раз,
Как почка, набухаешь и гудишь...

Песня молодости


Мой взор припал к весенним дням,
Мой путь – к вершинам, по камням,
На горы счастья по камням,
Карабкаться мне по горам,
Вверх по камням, горам, векам.

До счастья – к звездам мне идти,
И молод я, и конь летит,
Камней не видя на пути,
И гор не зная на пути,
И всё сметая на пути.

Чело мне метит молний свет,
Сдается мне, что смерти нет,
В крови и тени страха нет,
И смерть не скалится мне вслед,
Я возношусь над гранью лет.

Мой взор припал к весенним дням,
Мой звёздный путь живуч и прям,
Я дальше лезу по камням,
Вверх по камням, вверх по горам,
И путь далёк, и я упрям...

Памяти отца – Гюмрийского баштанщика Татоса


Отца провожали до дома Ширакской долины ветра,
И заступ казался луною на крепком плече у горы,
Отец возвращался... Казалось, что было всё это вчера,
Вселенная к нам не входила с той давней, печальной поры.

И все ароматы баштанов за ним поспевали вослед,
Надеждою дома был заступ, забот наших было не счесть,
Меня он подбрасывал в воздух, и крик мой был звонок, как свет.
– Отец, – лепетал я, – я заступ на этом могучем плече.

Отец возвращался с баштана и запах земли приносил,
В объятья к нему я кидался, и в пряные запахи трав
На долгую ночь погружался, и плакал, счастливый, без сил,
А сердце бродило по раю и в сказки брело до утра...

Отец возвращался, и следом как будто тянулись поля,
Я матери больше не верил, что нету баштана у нас,
Что нынче отец – поливальщик, что наша пропала земля, –
Отец умывался слезами моих опечаленных глаз.

Сын стал миром воспоминаний о своём почитаемом, пропавшем отце


Смерть отца ошеломила, постарела сразу мать,
У сестёр моих, малюток, что-то хрустнуло во взоре,
Счастья конь сбежал от нас, лишь почуял это горе,
Сердце сделал я кувшином, чтоб водою торговать.

Люди тотчас отвернулись – кто нас помнит в пору бед? –
Отшатнулись, кто кормился и с отцовского баштана,
Волкодавы мне лизали ноги, как сиротства раны,
Руки матери взрастили нас, утрат рубцуя след.

Порубила все деревья нас постигшая беда,
Даже наши волкодавы разбежались с голодухи,
Я забыл тропу к баштану: там теперь бродили духи,
Мать без устали трудилась, чтоб у нас была еда.

Нет отца, его могила затерялась без следа,
И баштан воспоминаньем стал далеким и колючим,
Сын вобрал в себя всю память об отце, о самом лучшем,
Слёзы матери, скупые, нас согрели в те года.

×   ×   ×

Коль небо заняло у глаз
Твоих свободный синий бег,
Зачем цвет глаз твоих поблек,
Оно же чисто и сейчас?

Коль вечны силы чар твоих
И я к тебе приговорён,
Зачем я сердцем не утих
И в новых девушек влюблён?

Коль за тебя я был готов
Взойти на жарких чувств костёр,
Меня завидев, ты без слов
Куда стремишься к пикам гор?

Коль по тебе я слёзы лил
И обивал я ваш порог,
Зачем из далей, где я был,
К тебе со всех не рвался ног?

Коль небо у тебя взяло
Своей невинности красу,
Прозрачно вновь его чело,
Кому же я любовь несу?

×   ×   ×

Шум городов мне чужд и сердце гложет,
Мне по душе село и шепот нив,
И как малыш от матери не может
Уйти, так я – от мельницы, от ив.

И пшатового дерева с отливом
Намного серебристей серебра,
Люблю село, где в воздухе лениво
Порхает голубь сизого пера.

Меня, как незлобивого ягненка,
Зовёт напевным голосом свирель,
Из дальней дали манят, как ребёнка,
Румяный хлеб и струй молочных трель.

Меня луна чарует, как горянка,
По плоским кровлям преграждая путь,
Как суматошен город спозаранку!
Мне б в поле раствориться и вздремнуть.

Я чту Масис и Арагац бесценный,
Где каждая гора – плечо отца,
Опора мне в дороге неизменно
И жажда без начала и конца.

×   ×   ×

Если я уронил хоть росинку слезы на твои бесподобные розы,
Ты прости мне, страна, всё пойми и прости,
Я оплакал обманутость чувства.
Столько звёзд у тебя, но пронзили меня только эти глаза огневые,
Дикой розе сродни, я открылся ей вдруг, я открылся и –
В пыль был затоптан... Неотесан и груб?!
Путник сердце моё на дороге нашёл, приютил на груди благородной,
И слезами омыл все печали мои, и сказал – не ходи, не тянись
К этой чёрной напасти безродной и грубой душою...
Он сказал, и от сердца навек отлегло это тёмное облако грусти,
Отлегло, отлегло, потускнел мой алмаз... Ты прости мне, страна,
Но уж если ты матерью стала, знай, что дикою розой остался твой сын,
Чтобы впитывать нежность твоих песнопений...

×   ×   ×

Едва главу склоняет солнце к подушке бархатной горы,
Как жду я возвращенья стада с райских пастбищ, которые
Успели опоить его своим вином зелёным, и кажется порой –
Мычит и блеет лес, внезапно вставший из тумана, качая на рогах
Закатной пыли диадему...
Стадо
Тяжёлым шагом тянется в село,
Подобно тем горяночкам из сказки, которые идут от родника.
Огромным белым выменем гордясь, проходят королевами коровы,
В их молоке тягучий аромат
Лугов, а вымя
Напоминает полную луну, которая струит
В бездонное корыто ночи свет молочный...
Присматривая за молодняком, могучий бык идёт за стадом,
Следом за ним шагает великан пастух...
И вдруг – страшнее грозной тучи – буйволица,
Опережая стадо и крича,
Нетерпеливо роя землю вдоль дороги,
Свирепей смерти, что с цепи сорвалась,
Взревела – будто от огня спасалась:
Она по буйволёнку стосковалась.

Ереванская жара


Мне по душе тягучий летний зной,
На ласки матери безропотной похожий,
В его объятьях золотых произрастают,
Поют зелёной жизни голоса...

Мне нравится жара, в бескрайней колыбели
Истомы дремлют шелесты садов,
Подмигивает глаз набухшего плода,
Медовым соком полнятся, как соты,
Соски земли... Гудящий летний зной
Рожденье винограда возвещает...

Как бронзовое лето не любить!
Ты не спеша снимаешь сливки зноя,
Из яхонтовой грозди выжимая
Всю солнечную душу винограда.
О, терпкий вкус божественных лучей,
Прививший мудрость мук в родинах зноя,
Ты не даёшь забыть про мёд жары,
Который гроздью воплощает осень...

О, молодости знойная пора!
Ты жаркий шёпот нежных объяснений,
Ночные бденья сумасшедших ласк,
Страна осенних золотых видений...
Зной – солнечная страсть, которая вином
Осмысленных безумств даёт сродниться с летом, –
Пускай крепчает зной, чтоб вызрели поля...
Мне нравятся жара и виноградный зной,
Праматерь всех страстей ты, летняя жара,
Твой аромат хранят поля и все сады, –
Медовый океан накатывает вдруг,
Чтоб горький привкус дней немного подсластить...

Рождение комет


Звезда на небе царственно сияла,
Века мелькали, таяли в ночи,
Она в венце бессмертия сверкала,
Успев и тайну вечности постичь...

И как-то раз убогую лачугу
Она с высот узрела на земле,
Незрячим оком та на мир взирала...
В лачуге той стояла колыбель,
И молодая мать во тьме кормила
Голодного ребенка своего...
В кромешной тьме терял ребёнок грудь,
И крик его голодный был истошен...
Надежда не стучалась в эту дверь,
И проблески её давно погасли,
А в чёрной тьме малыш кричал и плакал,
Пока его к груди не прижимали...
И сжалилась звезда – слетела вниз
И отреклась от вечности и славы,
Чтоб светом ту лачугу озарить
И дать тепло хоть одному ребёнку...
Наверное, с тех пор и повелось –
За той звездой другие потянулись...
О сердце, коль звездой ты рождено,
Проделай к людям тот же путь достойно...

Раздан


(Старая и новая Зангу)

Из чрева гор Гегамских
Вниз по камням катя
Веков своих бессонных бормотанье,
Все сожаленья
Памяти моей,
Моя Зангу,
Рождённая в снегах,
Средь скал,
Взяв на руки детёнышей своих,
Спелёнутых кипенью пены,
От боли убегая
И интриг
И голося стоустым хором горя,
До самого Масиса окликала –
Поведать хоть кому-нибудь
О бедах родины армянской.
То яростью шипя,
А то устало,
На легкость пены уповая,
Когда тончала нить надежды,
Она, то бормоча невнятно,
То шепча,
А то рыча, как зверь осатанелый,
Ломилась в двери скал,
Рыданием биясь тысячекратным,
Проклятия дробя о берега,
То на один, то на другой
Кидаясь,
Стегая и хлеща,
Верхом на гребнях волн
Выплескивала горести
И сердце пещерам первобытным открывала,
Катила воды мрачно и сердито,
Скакала по камням с щемящим криком
Среди безмолвных скал –
Их каменные брови
Над нею нависали и теснили:
– Что, пенноротая, тебе?
Что воешь и скулишь?
– Простора дайте мне, и дайте чувство дома,
И ночь, всего лишь ночь покоя...
Так сетовала древняя Зангу,
Крылом волны о скалы задевая,
То волю дав себе, то присмирев,
То жалуясь, что русло слишком узко – тесно в нём:
Сердце мое уязвимо,
Песня моя рыдает,
Рана моя открыта,
Очи не просыхают...
Кому в этом мире, не знаю,
Кому же ещё открыться,
Раны мои старее
Этих глубоких ущелий...
И голову сломя неслась,
Крошась о зубья скал,
Вливая кровь свою в урочный час
В Араз
И продолжая омывать копыта
Коней татар, сельджуков,
Мука пыток
Слезами мутными...
О камни обдирала сердца крик,
Своих сынов по берегам чужим оставив, –
А вокруг – горы,
Супротив – века,
А раны – бездна,
Боль – горька,
Плач – рыком
Сносит мосты,
Глазом поводя
Во все стороны...
Жалобы эти ветер сплетал
В голос протяжный и стлал по свету,
Гневом взлетал дротик слезы,
А Зангу,
Корчась от боли, скалы грызя,
Векам не давала наступить ей на горло –
То на колени ставила врагов,
А то корону
Властителей мотала по волнам
И продолжала древний путь,
Зализывая раны на бегу,
И воплем край Армянский оглашала.
Звала – Масис,
Посторонись!
Орала и рыдала,
Взметала гриву
И взметала так,
Что соль слезинки
Вырвалась из глаз
И залетела на Масис и там застыла...
И он, скиталец, вдалеке
Мне кажется слезинкой той,
Что на щеке веков заледенела –
Последней горестью армянской...
По склонам гор Гегамских
Вниз по горам, вниз по камням
Века невзгод сбежали
И унесли с собою плач реки,
И вновь бежит Зангу,
Но сколько в ней изящества сегодня,
У Волги позаимствовав мечту,
Она принарядилась, стала краше
В своем зелено-красном одеянье,
Зарывшись с головой в снега
И в сердце поселив весну,
Всех сыновей вокруг себя сплотила,
Как берегов своих цветенье,
И волной
Задорной песни
Ласкает обновленье берегов, –
Оглядываться смысла не имеет,
Что там она оставила в веках? –
Потерь неисчислимых колыбель,
Ущелий неизбывное безлюдье,
Разор,
Разгром
И черный мрак веков...
И – как мираж – Масис перед глазами,
Слезинкой на реснице у неё...
Надеждой окрыленная, несёт
Ту весть горам, мечте которых не случилось сбыться:
– Мой плач – воспоминание, ваш – воплощен в Аразе,
Слезой Севана стал мой горький плач,
Слезой Севана,
С тоски он то рыдает, то поёт
На тысячи ладов,
Чтоб белый свет
Внимал его протяжной песне –
Все знайте, что моя река
Разворотила – по слогам – громады гор,
Меч-молния из ножен скал сверкнул,
И затянулась рана,
Взвилась песней
Над ухом Еревана,
Стала лирой,
Семь струн своих каналов напрягла,
Исторгнув клич веселья...
На подступах к безбрежности полей
Штурмует ГЭС
И, превращаясь в свет,
В земные очи Еревана
Вливает радужные краски
Моя взбурлившая Зангу,
Моя взыгравшая Зангу, –
Застывшая еще вчера слезой Севана
На бронзовой щеке у Еревана...
А ныне света лес поднялся здесь,
Здесь древо света каждый столб,
Здесь каждым древом,
Как рукой,
Держа по факелу,
Сияя радугой
Над родиной великой,
Зангу, мой свет,
В волненьях бесконечных
Ты опоясалась мостом
Победы... Это он – твой пояс славы,
Свет даря,
Напором вод
Молочно-изумрудных
Ты мчишь, чтоб мёдом напоить
Иссушенных полей ожесточённость,
И в Араратскую долину радость влить,
Ты тянешься к полям
То не спеша,
То напрягая землю сладкой влагой,
Спешишь от камня к камню, чтоб вспоить
Бутоны роз
И травы полевые,
Спешишь украсить девственную землю
Нектарной гроздью,
Ты бежишь – предстать невестой очарованного поля...
Пленительные плечи берегов,
Власы садов роскошные
Раскинув,
В руке заздравный кубок держишь ты
С нектаром пенным
И в простор полей
Несёшься босиком,
Бессонно,
Беспрестанно,
Бесконечно,
Бежишь сквозь мирный створ,
Моя Зангу,
Дочь Волги,
Позабывшая про беды,
Ты причесала бег своей волны,
Вплела в него восторженности блики,
И животворным молоком
Поишь зелёного младенца – Айастан,
Чтоб цвёл он с каждым днём,
И хорошел,
И беспричинным смехом заливался,
И ликовал,
Все глубже
Хороня
Печали,
Горе,
Боль...

Руки


Вы вся надежда дома моего, давно надежду потерявшего,
Вы, руки-девственницы, черные от сажи,
Вы, не дающие угаснуть очагу,
Вы, руки матери моей, божественные руки.
Дни дома нашего – всего лишь жернова,
Вы – та вода, что крутит их и крутит,
И если наша хижина – собор,
Вы – ладан, душу греющие руки.
Что я без вас? – пропащий навсегда,
Насущным хлебом пахнущие руки,
В земле надежды нашей вы – тонир,
Тепло без слов дарующие руки.
Скорее убаюкайте меня,
Вернув мне запах детской колыбели,
О, сёстры милосердия мои,
Из чёрного ущелья вечных бед
Скорее вызволите, руки,
Журчащие, живые родники,
Постящиеся, страждущие руки,
Во мраке быта нашего вы – свечи,
Зажжённые Всевышним ради нас,
Вы с детских лет моих – извечный свет
На неизведанных дорогах.
О, руки богородицы, меня
Не бросьте, истекающего кровью,
Пусть даже вам меня и хоронить.
Сасунского Давида руки, пылающие жаром и огнем,
Там, за рекой, Масис, как сирота,
Мильоны рук ему вы протяните...

СИЛЬВА КАПУТИКЯН


×   ×   ×

Масис, сегодня ты прозрачно-чист,
Тобою небеса заголубели,
Ты так воздушен, словно не кремнист,
И к нам сошёл как-будто с акварели.

На этот мир взираешь ясноок,
Наш, плоть от плоти, в думах, в душах светел,
Так, словно обошёл тебя злой рок,
И при тебе твои родные дети.

Свиреп реки Аракс водораздел,
Преградой непонятной встав меж нами,
Ведома пульсом, я вступлю в предел
Высот седых – поцеловать твой камень.

1954 г.
Арташат

Когда душа зайдётся грустью


Когда бы ты пришёл,
Хотя б в последний раз –
Любви насытить глаз...
Как было б хорошо!

Пришёл бы просто так,
Какой ты только есть...
Пусть пострадает честь
Печалью на устах.

Ну, причини мне боль,
Яви свой прежний пыл...
В чужих объятьях был?! –
И мне нужна любовь!

1945 г.

Голос крови


Вдали от меня, в далёкой стране,
Под кровом другим восторгом лучась,
Дитя подрастает, и кажется мне,
Что крепнет меж нами счастливая связь.

Что пара годочков? Лопочет дитя –
Курчавое чудо пытливейших глаз,
Со злом и добром обращаясь шутя,
Вобрать в своё сердце готовое нас.

Не спущен ли тот ангелочек с небес?
Молочная кожа что роз аромат.
То трепетный смех разливает на вес,
То прячет в объятьях застенчивый взгляд.

Как брызги шампанского слёзы из глаз.
Что бродит у этого чада в крови?
Сумбурна ли скорбь опечаленных фраз?!
Не мне ль объясняется в вечной любви?!

07.06.1997 г.

Ереван

Из новых стихов


Элегия, написанная в зимнем Ереване


Я город свой родной не узнаю, увы,
И кто меня сюда забросил невзначай?!
Чужих планет пейзаж! Не узнаю травы,
Пещерный мрак и хлад я чую на плечах.

И я совсем не я, и нет знакомых лиц:
Лишь призраки кругом. Попала в мир теней.
Бессвязный шепот свеч и темень без границ,
И скорбь каких утрат живёт во чреве дней?!

И горести потерь рифмуются уже,
Неслыханной тоской обтягивая плоть,
Кукожа здравый ум, осела гарь в душе,
И жажды кутежа костям не обороть.

Я город свой родной, увы, не узнаю,
Такой он трижды чужд, и он совсем не мой:
И, странницею став – в каком же я краю?! –
В свой Ереван прошусь, туда, к себе – домой!

1994 г.

×   ×   ×

Чем дольше ходишь по земле,
Друзей хоронишь чаще.
Перебираю чётки лет,
Маячит смерти ящик.
Десятилетий череда
Прошла как-будто мимо:
Теперь считаешь не года, –
А скоротечность мига.

15.02.1993 г.
Переделкино

Депатриация


Семья за семьёй... И – желаем удач!
Ни больше, ни меньше, немеет язык;
Их речь погребальный напомнила плач
В дорожную пыль улетевшей слезы.
А где-то меж скал развесёлый родник,
Незримо мелея, исчезнуть готов,
И в чьём-то дому, словно сдавленный крик,
Под ржавую руку умолкнул засов.
Семья за семьёй... Да поможет вам Бог!
А где-то в Гюмри покосившийся дом,
Где дух запустения даже оглох,
Без рук, без хозяйских пойдёт и на слом.
Да только в ближайшем селе Гегасар
Надгробия слишком уж плотно стоят.
Рождаются реже, у смерти коса,
И грустные игры теперь у ребят.
Семья за семьёй... Утекаешь, народ?!
А нынче у нас запоздает весна.
Холодный, сказали, нам выпадет год.
Согреться? Дровишкам печурка тесна.
И где-то замёрзнет солдат на посту,
А смены не будет, не будет чудес...
И каменщик, время беря на простук,
Захочет кому-то доверить отвес.
Семья за семьёю... И вам исполать!
Свихнулась наивная чья-то мечта.
Стоит на пороге потерянном мать,
Уже и надежды устала листать.
Семья за семьёю... Последний поклон!
Мы вроде в расчёте. Счастливо – и в путь!
Гудка корабельного слышится стон:
Куда бы приткнуться и где прикорнуть?!

12.09.1992 г.
Цахкадзор

×   ×   ×

Я ли не возвысила тебя,
Возведя на жизни пьедестал,
И собой дополнила, любя,
Окрылив тебя, твои уста?!
Я ли не искала смысла слов
На меня обрушенных тобой:
Докопаться до твоих основ,
В сердце отыскать твоём любовь?!
Оправданий почву обрела
И, втянув себя в самообман,
Верою в тебя лишь обросла,
Только был твой образ – что туман.
Я другим тебя хотела знать.
Мне не удалось. Прощай-прости:
Ты вернулся к прежнему опять,
Покатился – глуп и нечестив:
Был тебе и сердца изумруд!
Ты – стекляшка. Был напрасным труд.

1959 г.

×   ×   ×

Под стать усталым шахматным фигурам,
Едва подходит партия к концу,
Летят с доски радетели культуры,
Что с бренностью сошлись лицом к лицу.
Что может сердце к старости утешить,
Так это то, что смене смена есть,
И первый ход свой совершают пешки,
Чтоб в поединке мужество обресть.
Тайком от всех слезу смахни без злости,
И все в груди волнения уйми:
Теперь знакомых больше на погосте:
Судьба такая, время, извини.

1969 г.

Из вечерних элегий


Я и так слезами изошла,
Я не холодна и не гордячка,
На душе от оскорблений мрачно,
Милый, огради меня от зла.
Знай, неверность может утомить,
Открывалась, слепотой страдая,
Камень их сердец, жила, глодая,
Жажду ласки чая утолить.
Дай передохнуть и отойти,
И в слезах горючих в грудь уткнуться.
Милый, дай мне прежней обернуться:
В сумерках бредёт конец пути.

1958 г.

×   ×   ×

Удержать меня – не удержал,
Над душою хрупкой не дрожал,
Не прикрыл меня в урочный час,
Чтоб желаний светоч не погас.
От меня ты не отвёл грозы
И не вытер ни одной слезы:
Что теперь меня напрасно звать?!
Мог бы к сердцу лаской привязать.

1961 г.

×   ×   ×

Вы затянулись папиросой
И вдруг... Почудилось ли мне,
Но суть мою кольнуло остро
Всё, что горело в том огне.
Затяжка... Не моим ли жаром
Развеять дым тяжёлых дум?!
Испытанным приёмом старым
Летит окурок на ходу.

1946 г.

×   ×   ×

Сердце, изводить себя не стоит:
Лжи мои не знавшие уста
Понимают: звать его – пустое…
Может он и от любви устал!

Тлей себе кровоточащей раной.
Я горда, достоинство – во мне.
Пусть влюблённость душу мне таранит,
Как себя не выдать в каждом дне?!

1954 г.

×   ×   ×

Бога ради, нет, не раскисай,
Сердце спеленай как можно туже,
И путём своим иди, спасай
Личность, чтобы ей не стало хуже.
Хладные улыбки расточай,
Гордость каждым шагом подкрепляя,
Что мужчин напрасно привечать?
Всю судьбу в тебе перелистают.

1957 г.

×   ×   ×

Твой шаг беспечностью томим,
Когда ты мой минуешь дом,
Но ты-то мною так любим:
И в мыслях я ловлю твой вздох.

И так играючи легко
Ты всем готов меня отдать,
Зову тебя, и в горле ком,
Промыслю имя – благодать.

Ты стал гостиницей для всех:
Снуют в тебе туда-сюда...
Я – крепость, я не для утех,
И заперт в ней ты навсегда.

И как же я себя корю!
Сердечный нрав во мне ревнив.
Душе нередко говорю:
Как он к любви несправедлив!

1945 г.

×   ×   ×

Как часто улицы кроим –
Тобою брежу, ты – не мной.
В огне страстей своих горим,
Я – по тебе, ты – по иной.

Смеёмся, маемся с тоски,
Я – по тебе, ты – не по мне.
И счастьем стиснуты виски,
В одном бы плавиться огне!

Что тут попишешь: не судьба,
Не стоит лихом поминать,
Любовь бы не смахнуть со лба!
Мою – к тебе, тебе – как знать.

1945 г.

Орешина


Диаспоры своей служителям искусств

Народ ты мой, талантливый со всём,
Вселенский сад собой обогатив,
Мир восхищаешь древнею красой,
Всего лишь пядь землицы прихватив.
Где древа своего ты не ронял плоды?!
В спасительную сень свою сзывать любил.
Куда ни глянь, сынов твоих следы
По всем дорогам всех твоих чужбин.

1946 г.

Пшат сребролистый


Вдоль армянских дорог
Ты растёшь, пшатени:
Дать усталости ног
Отдышаться в тени.
Серебристая пыль –
У тебя на плечах:
Ароматная быль –
Судеб наших печать.

1954 г.

×   ×   ×

Запал ты в сердце, мой вдох и выдох,
Восторг мой бурный, печали выход:
Ты в каждом слове и в каждой ране,
Искать твой образ глаз не устанет.
Пойду ли в гости, один ты рядом,
Мой свет, мой воздух, исчадье ада…
Бреду по свету и спасу нету…

1945 г.

×   ×   ×

Ну вот и стих мой с места зал сорвал,
В цветах минутной славы утопая:
Пьянела восхищений голова,
И шла я как по вечности ступая.

Скорбь похорон плыла навстречу мне,
Гроб на плечах утратою качало:
Букетом роз в моём счастливом дне -
Таких же ярких – горе увенчало.

1940 г.

Материнское


Понять меня может разве что мать,
Как счастье во мне клокочет:
Сегодня попить мне попробовал дать
Араик, мой славный сыночек.

Благословенны все муки родин,
Тревоги бессонные ночи,
Дать маме попить за водою сходил,
В заботах взрослея, сыночек.

1946 г.

×   ×   ×

Не перепало мне красы
От века дивных наших дев,
Ни стати, ни тугой косы,
Ни взгляда – обжигать, задев.
Достался мне лишь божий дар –
Глаза, где пепел не остыл:
Всех бед твоих принять удар,
Земля родимая, прости.

1946 г.

Нашей песни задумчивый лад


Здесь весна опаздывать охочая,
Но довольно пары тёплых фраз,
Чтоб рассеялся туман воочию,
Чтоб сосульки вдруг исчезли с глаз.

Пары задушевных... Но со стужею
И ручьям, поди, не совладать,
А придёт весна – уже простужена…
То ли наша: звень и благодать.

Под окном то шутят, то печалятся,
Речь другая образы ворочает.
Я в себя забилась, сердце мается
И к себе на родину мне хочется.

Дышат на столе в листочках записи –
Магия месроповых письмён.
Не глаза ль знакомые тут зарятся?
Зрю родные в перечне имён.

Солнца луч бежит по строкам бисером,
В кровле он пробил для нас ердик.
Пахарь песню из стараний высосал
Или в ней орнамента язык?!

Зов души армянской, ставший песнею,
Временем уложенный в строфу,
Обладает свойствами чудесными:
В нас, армянах, дом он наяву.

1959 г.
Переделкино

×   ×   ×

В этот мир ты женщиной пришла
Преданностью сердца отдаваться,
Развести очаг и дать тепла,
И золою в очаге остаться.

Но себя пустила ты в распыл,
Отдалась ветрам на разоренье:
А могла бы обустроить быт,
Оправдать души своей горенье.

Он не за горами, вечер твой,
Жалким одиночеством убогий,
Необжитой жизни злобный вой
Упадёт тебе проклятьем в ноги.

1958 г.

×   ×   ×

Признайся, что нам связывать друг друга клятвами
И что, любимый, день грядущий нам закладывать?!
Давай с восторгами дружить, пускай и краткими.
Не ждать годами, чтоб друг другу сердце радовать.

Как две звезды на небосклоне будем рядышком,
Изображать влюблённых тоже ведь порядочно.
И разбежимся, разбредёмся всяк по волечке,
Чтобы друг друга нам не связывать нисколечко.

1958 г.

Реквием


Гандзасар-гора стоит в печали

Кровь в полях, в ущельях, в каждом доле,
Всё в плену – дороги и дома.
Знал бы кто, вам гибнути доколе?
Храбрецов оплакивает мать.

Предки, что в плечах косой сажени,
Камни в гору – ставить храм – несли,
Семь веков молитв – омоложенье:
Тьму встречать переизбытком сил.

Семь веков удерживала мрак я.
Хватит тьму науськивать на нас,
Мерзостны противника объятья,
Но ещё гнусней они сейчас.

У времён свои христопродавцы,
Целятся в нательные кресты,
Есть ли Бог – в сени его остаться?
Жар моих молитв уже остыл.

У могил у ваших я колени
Преклоню – ту землю целовать,
Ладан наших скорбных песнопений
Ваших душ во имя воскурять.

Господи, прости сынов, помилуй,
Сирот, матерей, невест прости…
Подвиг смельчаков придал мне силы,
Но не спас их всепрощенья стих…

10.09.1992 г.

Примирение


Мой каждый день в извилинах морщин
Роднит нас с мамой в бездны годовщин.

Весна приходит душу бередит,
Мать на меня из всех зеркал глядит.

Сдаётся мне – теплеют зеркала:
Как-будто вновь кого-то обрела.

Без содроганья бледности налёт
Приемлю я, седея что ни год.

Жаль, за плечами жизни окоём,
Печалясь, мы друг друга узнаём.

Тоску по матери собою утолив,
Я слышу в зеркале души родной мотив.

07.02.1993 г.

Адресуя сыну


Я тебе явлюсь, в мир уйдя иной,
И к тебе приду, посидим рядком,
И узнаешь ты, наконец, о том
Как ты в мир пришёл и какой ценой.

Нелегко одной было мне растить,
Я смиренья дух в гордость заплела,
Подняла тебя, чтобы отпустить
К той, что божий дар вряд ли поняла.

Я приду – времён занавес отвесть,
Маску пред тобой ласково сниму,
Седина твоя делает мне честь,
Не скрывая слёз, нежно обойму.

Вечер на дворе, стыло, снег идёт.
В Ереване ты, я же здесь одна.
Я к тебе приду, мир покинув тот
И уже на все, сын мой, времена.

Ты, только ты


Возраст своё забирает – не просит,
И крупному ситу вся память под стать
Данное утром, под вечер уносит,
Лица в событиях любит листать.

Ты лишь один, мой единственный, ты лишь,
Дивный народ мой, всегда на уме,
Даже во сне ты надеждами мыслишь,
Глаз открываю, что чуток и смел.

Годы обходят тебя стороною,
Бренности не задевая крылом,
Раной твоей меня в землю зароют –
Болью дымиться победой над злом…

15.11.1989 г.

Рим посетив


Из тростника ты пламенем возник,
Ты воплотился из огня и дыма.
Другой к сосцам волчицы сам приник…
Так в ней признали мать питомцы Рима
И показали времени клыки,
И канули в истории пески.
Свет мудрости затеплил ты в Гегарде –
Потомкам чтоб найти тебя по карте.
Из вечности ты пламенем свечи
В бессмертие вручаешь всем ключи.

ПАРУЙР СЕВАК


Нас мало, да, но мы – армяне


Пусть мало нас, но величают нас – армяне.
Всех остальных себя не ставя выше,
Должны признать, – и мир наш тем богат,
Что есть у нас библейский Арарат,
Что небо только в зеркале Севана
В себя смотреться может неустанно,
Отлит в Давиде образ человека,
Что здесь писалась музыка Нарека,
В скале упрямо вырубали храмы,
Из камня рыб, из глины птиц ваяя,
Ученья свет в извилины влагая,
Учась внимать
Мечте и красоте,
Крыла добра
Расправив высоте.
Пусть мало нас, но величают нас – армяне...
Мы никого себя не ставим выше:
Мы попросту другой судьбою дышим;
Армянской крови пролито немало...
Когда бы нам история внимала!
Во дни, когда и мы бывали в силе,
Ничьей свободы сроду не казнили:
Не поднималась грозная десница
За все – веков – обиды расплатиться...
Да, мы пленили – Совершенством книги,
Неся высоких помыслов вериги...
Смерть просто наш народ облюбовала
И было ей нас, ненасытной, мало...
Во дни, когда по свету нас метало,
Мы обрастали прочностью металла
И крепли духом веры год от года,
Что трудимся для каждого народа,
Который нас приветил в дни гонений...
Ему служил души армянской гений:
Где храм, где мост
Из нас вставали,
Трудился мозг,
Мы мысль ковали –
Теплом сердец
Спасти от глада
Духовных мук
Сияньем взгляда...
Пусть мало нас, но величают нас – армяне...
Из давних ран мы через стон воспряли:
Не вытравить из нас улыбки доброй,
Мы помним, как врагу вонзаться в ребра,
Мы знаем, как плечо подставить другу,
Как вызволить себя из замкнутого круга
Природной щедрости, дарованной нам
Богом –
Всё во сто крат вернуть высоким слогом,
Воздать по доблести монетой звонкой чести
И в нужный час для друга быть на месте,
И голос свой достойному отдать...
А если кто нас возжелает сжечь,
Мы подымим сквозь огненную речь.
И не такой ещё пожар собой загасим...
Мы светим изнутри и этим мир украсим,
Рассеивая мглу, которой свет объят,
А пеплом станем, пепел будет свят...
У каждой нации своя на свете ниша.
Вот так и мы себя не ставим выше,
Но ведаем, чего народом стоим:
Понятие – армяне – не пустое...
И почему бы не гордиться этим?!
Мы есть и будем, да родятся дети!

1961 г.

БЕССОННОГО НАБАТА КОЛОКОЛЬНЯ

Звонница предрассветная

ПЕРЕГУД БЛАГОВЕСТА


Обилием плодов ломились ли сады,
Не помнил ли народ еще такой страды
Год шестьдесят девятый девятнадцатого века
Таки вписался в память человека.

И было Армении лоно в тот памятный год
Воистину свято. Божественный плод
В Дсехе созрел и явился мальчонка на свет,
Чтоб юношей стать и вобрать за заветом завет.
Он скорбную участь несчастной Маро предречёт
И к Господу Богу стенаний направит полёт,
Над сыном – Саро – изваяньем застынет в рыданиях мать
И речи Давида Сасунского будет безмолвно внимать
Мысырово войско. И будет Гикор
– Пожалуйте к нам! – с каждым свой начинать разговор.

Мир его души, он предстанет нам пепельно-седым,
Сквозь тоску-печаль он вплетёт в судьбу жизни ясный нимб,
Годы чтоб спустя, сердцем молодым,
Летописцем стать нации честным.

В том же славном шестьдесят девятом
В Анатолии, от Лори вдали, на краю земли,
Подал голос младенец другой в дому небогатом.
И поздравить Гево все соседи пришли.
Снял он фартук сапожника, влез в архалук,
Поздравления с водкой принимать стал из ласковых рук.
И проведать роженицу тотчас соседки явились –
Глянуть на чудо.
Кто в миске хавиц, кто яичницы блюдо
Несли. Вкруг счастливой теснились,
Текла благосклонно меж ними беседа живая:
Безоблачной жизни от сердца сыночку желая,
Мечтали, чтоб ввел он однажды невестку достойную в дом,
Чтоб в горле у бабушки ширился радостей ком.

Знамением день тот для тех, кто поверил, настал,
Да только сошлись вот небес в ликовании своды
И мир удивленный разверз вдруг уста:
Отметили праздник в то утро все силы природы.

Ей ли да не знать, кто в сей мир пришел:
Тонкий слух её насторожен был,
В воздухе напев бесподобный плыл,
За одним другой, а за ним ещё,
И мелодиям тем не кончался счёт.
Несмышлёных детей этих смугленький лепет
Нёс в себе гениальности трепет.

И донельзя день растянулся тогда
Под стать богатырскому зеву от ночи,
И тени, хвосты собачонкой поджав,
От страхов свернулись покорно в комочек.
И все водопады, наверно, в том дне
Низверглись с высот, как на полотне,
И свет всех собою потряс,
И камни пустились в пляс.
Пески Анатолии в день тот, видать,
Прохлады ущелий Лорийских испив,
Подобно вдове молодой на рассвет уповать
Готовы, да только вот страстный Дебед был спесив.
И сон был лорийцам, осевшим навек на горах:

Он в сказку волшебную разом их всех перенёс,
Блбул Азаран был уже не в мечтах:
Запел соловьём, сильным коршуном взмыл за утёс,
Потом с петухами зарёю рассвет протрубил,
Потом из дупла острым клювом вдруг
Как лучи извлек
Шараканов ток
Из келий Одзуна,
Пока оперялись лучи,
Друг за дружку цепляясь,
Готовые вспыхнуть малиновым звоном,
Блбул Азаран ввысь рванулся ракетой,
Обернувшись кометой,
То ль к Венере пристав,
То ли новой звездою той Утренней став.

И не в тот ли день – тьму веков спустя,
Примирились вновь небо и земля?!
Может быть тем днём – сквозь века пройдя,
Слово «Айастан», волю обретя, проявив умение,
Отбросило разом их от себя
Эти «Русско» и «Турецко» подданных Армении.

ПЕРЕГУД СИРОТСТВА


Плоть от плоти своего народа,
В час един и он осиротел.
От роду не насчитал и года –
Ангел смерти к матери слетел.

Коли в мир иной
Отойти пришлось женщине простой,
Пусть душа её
В вере праведной обретёт престол.
И к чему ей было, Армянской Царице, в небеса стремиться?!
Побыла б ещё
На земле родной,
Сына бы вскормив,
Одарила нас
Согомоном, в ком
Вырос Комитас,
Обогрев его
На своей груди,
Не мрачилось чтоб
Время впереди.
И не было б разве отрадней и лучше,
Останься она –
Ноги когда, душу когда
Избавлять от колючек?!
Куда ей до срока, куда?!
Ведь завтра в ней будет нужда,
Когда на пути его встанет вражда
На тёмных на тропах неведомых лет,
Её – оберегом судьбы своей ждать
Он мог бы… Да только вот нет
Её уж при нём:
Иссушено матери сердце огнём –
Единственного ей уже не сберечь:
О гении нашем народном-то речь.

Когда б ей остаться!
Наш добрый народ
Челом бы ей бил и стал величать
Великая Мать!
И руки сыновне ей шёл целовать.

Ушла, увы, душою отлетела!

Остался б жив отец,
Он вырос бы другим,
Но и его не стало. В десять лет
Сиротства плачем изошел благим,
И в этом уподобился народу –
Без дома как без племени и роду.
Так он остался отроком без крова.
– Ах, почему судьба к тебе сурова?!
И беззащитен стал, и уязвим.
– Пошто, судьба, гоняешься за ним?!

Ранимо сердце, возраст тужит,
И стынет лоб, полны слезами очи.
Осенних холодов и зимней стужи
Не избежать, и горе душу точит.
Куда ему, сиротке, в этом мире?
Где обогреться и при чьём тонире?
– Глаза беды с годами только шире!

Сиротства сердце – битое стекло.
Неуязвимым кажется снаружи,
А внутри, чем дальше, тем больней и хуже.
Растерянным барашком сирота
Кошары тёплый дух повсюду ищет,
Как жалкий нищий, сочувствие стяжая
Хоть слабою улыбкой
На почве состраданья зыбкой.
– Куда тебя, несчастный, занесло?!

По дворам ходил, песнями дышал,
Вился в небеса слёзный голосок,
В горестный мотив плавилась душа.
– Отрок, мир тебя на себя обрёк!

Так он два года безутешно пел,
Равнодушие от людей терпел,
Но спокойствие не терял лица
В ожидании корки иль яйца.
Мыслями вразнос, взглядом цепенел
И безвестность зрил, и порой немел:
– Кабы ведал лик своего конца!

ПЕРЕГУД ЛИКОВАНИЯ


Богатств накопить Гево б и не смог,
Да и Тагуи не составила клад.
У них перенял долгожданный сынок
Природою явленный песенный лад.

Им голос был дан поднебесных вершин –
То нежно журчащий, как шепот вина,
Поющего песню свою про кувшин,
А то куропаткой, ведущей псалом:
Так кротко под ветер вписалась она,
То вдруг разливанно, под мельничный гул
Широкой воды, что шумит на бегу.

Мир дальше Кутины им не был знаком:
Жила в них лишь анатолийская глушь
И в памяти крепкой их беженских душ
Осталось, какою бедою влеком
Из милой Цхны с незапамятных лет
В Кутину привел тот скитальческий след.

Только и всего. Кто бы им напел,
Что село Цхна – мир, цветеньем бел,
Прикорнув, жило у горы Масис,
Гохтном звался край в песнях сверху вниз.
Не было кому там поведать им,
Как слагал гусан юной жизни гимн:
В пору ту уже ятагана серп
Новым временам стал служить, как герб.

В обнимку с пандиром, на струнах тугих,
Слагали гусаны стоический стих;
Присев на валун у армянских ворот,
Глаза Сатеник воспевали, в полёт
Пуская рассказ о царевне в народ,
Как царь Арташес – был ли то приворот –
Княжну ту аланскую ловко пленил,
Вкруг стана ее свой пояс обвил
Из бархата витый с кольцом золотым,
Хоть было то делом совсем не простым.
Гусаны ему воздавали хвалу,
Сравнить с ним могли лишь по гибкости лук,
И пели о том, что у каджей тех гор
Томится наследник его до сих пор…
А ещё у них царь Трдат смелел,
Разнося запруд полноводных рек
Весь водораздел.
А ещё у них между гулких струн
Пагубных страстей Шамирам жила,
И прекрасен был Гехецик Ара,
Гордость в нём была:
Не поддался он чарам Шамирам,
Не склонил главы и на краткий миг –
Неподвластным ей сей покинул мир.

А были агуги-певцы эти часто незрячи,
Увечны с рождения, образом жизни бродячим,
Но всюду любовью, народным вниманьем согреты
Семь струн полнозвучных рождали
В них духом поэтов.

Наш бог огнекудрый, возник он из песен гусанов,
И прекраснолицый, и царственной редкой осанки,
И в муках родин начинались известные корчи,
И небо с землёю, и море старались – и очень,
И у тростника первозданный огонь
Хлынул вдруг горлом
И – через них – разнеслась эта весть
По дорогам нагорным.
И пели гусаны о нашей земле плодоносной,
О добром вине
И о сердце, на счастье наносном,
О тучных о нивах, где праведный хлеб колосится,
О том, как баюкает нас
Тучного поля пшеница.
О радостях пели, склоняли печали
О павших во битвах. Под эти напевы
Душою скорбели
И в танце обрядовом плача и радуя,
Ручками пели
Армянские девы.

Не от них ли в нас эта гибкость рук –
Гулко бить в доол, из дудука звук
Извлекать, оленю под стать
На гору взбегать
И встречать рассвет навасардов там,
Вардавара плеск разлив по мечтам?!
Не от них ли дым в очаге родном,
От гохтанцев, что в нас живут огнём?!

Кто бы знал тогда, что из Гохтна ствол,
Не истлев едва, вдруг
В краю чужом
Силу наберет в сумраке лачуг?!
Кто б подумать мог, что в такой дали
От родной земли, где зараза жрёт
Людям плоть и кровь,
Гохтн воскреснет – зло это обороть,
Песней воссиять
Вольности армян,
К радости стремя,
Напрягая слух
На родимый дух.
Тем гохтанские песни и живы,
Что волнений несут переливы,
И не тем ли отличны от прочих,
Что воздеты к прекрасному очи
Их стараний – во благо народа.
Все гохтанцы – иная порода.

Познал ли кто превратности судьбы,
И уж куда еще – судьбы армянской?!
Петля от беженских дорог,
Едва не ставшая удавкой,
Вдруг превращает время в путь,
Куда пускаются народы –
Вспять от упадка повернуть,
И снова взмыть даруют годы.

В чем тайна тайн от прихотей судьбы, что значит?!
И наших, горестных, тем паче?!

ПЕРЕГУД НАДЕЖДЫ


Восемьдесят первый год. Вагаршапат. Эчмиадзин.
На фруктах пыль, нещадно зной палит.
Масис о двух вершинах с Арагацем что алмазы.
Орнаментальны вздохи древних плит.
И мать-Аракс. Собор наш Кафедральный
И церкви вкруг него, что святостью дыша,
Роднятся перезвоном,
Сзывая к алтарю.
И академия духовная открыта,
Как кладезь знаний.

Её просторный двор –
Куда ни глянешь – жестами наречий,
Людьми заполнен, пёстрый мир одежд
И ожиданий стоны
Вперемешку
Со страхами, бессонницей надежд,
Мечтами, отражёнными на лицах,
Хотя не вечер.

И всяк надеется пройти,
Хоть большинство из них безусы.
Им нужен свет в конце пути
И каждое сердечко трусит.
Одно мученье:
Просится в ученье,
Галдит толпа. Армян турецких
По рубахе алой, по штанам зелёным
Угадывает глаз. На них постолы, прочные и в носке,
Все, как один, они в носках, и тканы те в полоску.
На кротких лицах проступила бледность,
Но взгляд умён, в нём не отыщешь бедность.
Друг к дружке жмутся все.
Лишь он один. Стоит в сторонке.
Так отрешён – ножом пырни
Из сердца капли крови в нём ни-ни.
И как ему не быти одиноку?!
К кому податься? Много ль будет проку?
Он и армянским-то владеет что чуть-чуть –
О том ему да Господу известно,
Но к знаниям упорно правит путь,
В той академии себе наметив место.
Да только кто его поймёт и примет,
Из этих стен проводит вардапетом,
Кто, дав ему созреть,
Позволит и для Патриарха спеть?!

ПЕРЕГУД ВСЕПРОЩЕНИЯ


И он запел да только на турецком.
Как жалобен был детский голосок!
Но с каждым мигом набираясь силы,
Обрёл и русло, в небо взвился мило
И зажурчал, как горный ручеёк.
Католикос внимал, избывно мрачен:
Как только он посмел, какой-то мальчик,
В стенах его обители святой
Да на турецком?!
Вовеки в первый раз,
Да, в первый раз вовеки
С него сердитых не спуская глаз.
И Патриарх внимал мотивам нечестивым.
Кощунством отдавали те слова.
Душа от них болела, голова:
Никто и никогда за эти годы
Не осквернял вот так святые своды,
Где плавились, как золото, молитвы
«Свят-свят» и «Отче наш», и «Солнца ясный свет»,
«О, дивный!», «Дума наших дум» и ритмы
Грабаровых псалмов и шараканов,
За душу милую берущих шинаканов.
Вовеки в первый раз,
Да, в первый раз вовеки
Здесь святотатства разливались реки,
Но был невозмутим Католикос,
Как если бы к престолу вдруг прирос.

Но в отроке прорвался голосок
И был он тем пронзительно высок,
Что, взвившись в небо, вдруг сорвался вниз,
На волоске души его повис.
Разом вдруг опав, как в цвету миндаль…
Так извёстка стен облетает в жаль.
Слов пустая суть. Но вздымалась грудь,
И под стать слезам из его очей
Клокотал в горах жалобы ручей.
Пусть слова пусты, голос обаял
Вкрадчивым теплом будто бы крылом
Задевая вдруг,
И, под купол взмыв, под соборный кров,
Гордостью спешил взволновать и кровь.
Будто кто-то на звонницу храма
Поднял колокол новый, который упрямо
Звонить не желает… пока
Нет у него языка
Волнений душевных –
Восторженных, гневных.

Почудилось: свет заиграл в облаках,
Почудилось: небо блистает в глазах,
Почудилось: спала дневная жара,
Почудилось: клятва сбылась, хоть стара.

Забылся на время и Католикос:
Господь его в детство на миг перенёс,
И, не взирая на свиту свою,
Он вспомнил, как Господу гимны поют
И, слыша, наверно, отеческий зов,
Тяжёлою вдруг разразился слезой,
А там расцвело у него и лицо,
И, благостен весь, он, под Божьим венцом,
Рассудком молчал, хоть испытывал боль
И тихо копилась в слезах его соль...
Он всхлипнул, из глаз покатилась слезинка:
– Мой бедный сыночек! Моя сиротинка!
И большего вымолвить духом не смог:
Напор состраданья валил его с ног.

ПЕРЕГУД ПРОБУЖДЕНИЯ


Сомненьям, долгим спорам вопреки,
В порядке исключения из правил,
За голос свой божественный тот отрок
Зачислен таки был в ученики.
Но было то знойное жаркое лето
В прискорбные вести печалью продето.
Султан Гамид, желая угодить Аллаху,
Решил на всех армян
Псов ужаса спустить, народ подвергнув страху,
И натянуть Европе старой нос:
– Я сам армянский разрешу вопрос,
Все, как один здесь взяты на замету,
Я – рано ль, поздно – их сживу со свету!
Из книг и с карт всех намеренно
Убрал само слово «Армения»…
И был язык угроз его жуток:
Никак помутился гамидов рассудок.
– Армении как не было, так нет!
Вот он, Европе мой ответ:
Пускай в дела мои не суётся.
Что ей неймётся?!
Армян как не было, так нет,
И впредь не будет,
Аллах свидетель, подтвердят и люди.
Да, я, Гамид, по их явился души,
Что не успел, потомок мой порушит
И дело доведёт он до конца,
Стерев армян с земли лица.
Кто им поможет возродиться?!
Такое разве что приснится!

И было горевать о чём армянам:
Царь Александр указом в чёрной раме –
С улыбкой христианской – чти меня!
Народу объявить велел во всех соборах –
Историю изъять во всех армянских школах.
Её как-будто исстари и нет,
И был султан Гамиду тот запрет
Подарком славным – пусть на склоне лет.
И по рукам ударили по-братски.
Такой удел армянам выпал адский.

А что там в академии творилось?
Родная речь в тех отуреченных устах
Плодами ароматными варилась:
Ста новых слов он чуял радость в стах,
Открывшихся ему в пергаментных листах:
Арам и Гайк-храбрец,
Ара и Тигран Мец,
Маштоц и Егише –
Теплело на душе.
Письмён месроповых незаржавевший ключ,
Сперва с натугой, после – полегоньку,
Своим проникновением могуч,
Замок открыл и дал проникнуть в слово –
Припасть к его богатствам вновь и снова.
Отворив врата в славные века,
Где была крепка у армян рука.
Сколько было их, испытаний чаш?!
Где не побеждал дух народный наш?!
Сколько выпало на долю потрясений,
Столько ж было и чудесных воскресений.
И всем теперь он был обязан языку.
Попал наш отрок в сказку на своём веку.
И оказался в мире всех чудес
Родных словес.

В светлом ли классе, в келье ли тесной,
При тусклой лампаде – хоть уши заткни!
В него истекали гусанские песни,
Рождённые в Гохтне в печальные дни.
О славе немеркнущей пели пандиры,
О самой прекрасной любви в этом мире.
О празднике роз и воды Вардавар,
О том, как в душе разгорается жар.
О том, как животных ведут на закланье,
Как христолюбиво мычанье баранье,
Как рвали мелодию счастья кушаны,
Дымились цивилизованно раны,
Что нам наносили жестокие греки.
Как скалится время порой в человеке!

За трубами римлян, хрипящих о власти,
Персидских слонов наступали напасти.
То сабли сельджуков сверкали над нами,
То воинов крики, спасающих знамя,
А следом летели монгольские стрелы,
Готовые выколоть запросто очи,
И жизнь становилась намного короче.
Кто был со щитом, доказали – умелы.
Под клекот команд реки крови змеились,
Пожары под ветром драконами вились.

И всё это эхом в ушах у него отдавалось,
И каждая битва испугами в нём просыпалась:
– Ну, мамочка, мама, скорее, пора просыпаться!
Они наступают, нам надо немедля спасаться! –
Ночами будили послушников дикие крики.
Спросонок стращать надзирателем дети привыкли.
И он, не дождавшись ответа на все эти страхи,
Теряя тепло облегающей душу рубахи,
Как-будто притянутый сильным магнитом,
Уткнувшись в подушку, казался изрядно побитым.

ПЕРЕГУД ВЗЫСКУЕМОСТИ

За месяцем месяц незримо течёт,
К священным писаниям душу влечёт.
Высокого смысла исполнены фразы,
Молчанье хранят онемевшие хазы.
Как много сокровищ, и все под замком!
Владеющий с ними едва ли знаком,
К хранилищу клада не знает ключа.
Осталась на судьбах от пыток печать.
До вздоха последнего надо идти,
Чтоб ключ тот волшебный однажды найти.

И он глазами хлопает от боли:
– Неужто путь сквозь годы мне заказан?!
Перед глазами вольно ли, невольно
Опять плывут загадочные хазы.
Их много, зашифрованных в псалмы,
В мелодии, летящие под купол.
Творили их великие умы,
Те знаки и таинственны, и скупы.
Вот книга «Виршей», их небесный лад
Погрёб пергамент в бесконечных складках.
Таится время в чётких их порядках
И что ни рукопись – бесценный клад.
А пользы что? Созвучья в знаки свиты
И ни один доселе не прочитан.
Огонь утрачен – души желчь
И за собой увлечь?!
Язык их как окаменел:
Ворочаться не хочет – онемел,
И «проповеди» – речи бездыханны,
В них воскрешений не отыщешь манны.
«Да будет свет! Благою вестью»
Озвучил кто б, чтоб честь по чести.

Так убывает год за годом
И в стенах каждого прихода
На полках стынут с хазами тома,
В них пульс народа, часть его ума.
Воплощены в крюки и знаки,
Шуршат пергаменты, как злаки.

Иному может и присниться,
Что перед ним стоит гробница.
В безмолвии могильном плиты
Ему завидуют открыто.

Надгробий стройных вереница,
Замшелых, пыльных книг страницы –
Какая значимость во всем!
Резьбой по камню… эпитафий
Язык и лаконичен, и суров.
Орел ли, голубь сизый,
Здесь каждый символ временем пронизан –
Кто где парил и чей покинул кров,
Где приземлился, на каком крыле –
В мольбе ли, хвори, в стуже ли, в тепле.
В какой ушли неведомой печали?
Кто как рыдал, слезами обливался-убивался.
Кузнец с Железом,
Как они срастались
На наковальне
И как душа плясала на огне?
Пастух с Овцой,
Как изъяснялись,
Как срослись,
Пока отары на камнях паслись?!
И хлопал воспалёнными глазами.
– Пусть день меня листает раз за разом.
И, зачарованный виденьем, замер:
В него беззвучно истекали хазы.
В них не было ни жалобы, ни стона,
Лишь сила звука высотою тона.
Никто их не исполнит монотонно,
Созвездия крюков, значков и точек.
Их безысходность пульсом сердце точит,
Бросая в дрожь,
А коли есть нужда в них – обретёшь,
Ведь мысли-то толкаются по темени:
Не сразу, может статься, но во времени.




АМО САГИЯН


×   ×   ×

Мой Айастан! Произношу и рдею,
Колени подгибаются, немею,
И что со мной творится, не пойму?
Прости: кровоточат тобою губы,
А возраст мой, он не идёт на убыль,
И что со мной творится, не пойму?
Слезятся, Айастан, тобою очи,
Размахом крыл твоих мой дух упрочен,
И что со мной творится, не пойму?
Я с именем твоим повсюду дома,
И смерть не скажет, что со мной знакома...
И здравствую досель не потому ль?!



АРШАЛУЙС САРОЯН


ТАНЕЦ ПОБЕДЫ 

Из фронтового блокнота


Вы, мудрости носящие венцы,
Вы, светочи извечных истин,
Высоких помыслов творцы,
Вы, слова мастера и кисти,
Пора бы должное воздать
Им, подарившим нам Победу,
Пора прославить на года
Осиливших такие беды.
Пускай зарубит на носу
Берлин, нам некогда грозивший:
Над ним свершился Страшный суд,
И в городе, теперь притихшем,
Потомки Айка правят шаг,
Сыны народа боевого,
И перед ними пал Рейхстаг,
Чтоб не грозить войною снова
Пришли большого дома дети,
Чтоб положить конец войне.
Теперь иначе солнце светит,
Воздав их доблести вдвойне.
Ласкает слух разноязычье,
Улыбок радуга поёт,
Роднит солдат в победном кличе
Души раскованной полёт.

Паучьей свастики гнездо
Раздавлено святым солдатом.
Он победителем в свой дом
Вернётся в славном сорок пятом
И восстановит города,
И возродит родные хаты,
Чтобы отныне навсегда
Мир отмечался с этой даты.

Конец смертям. Повержен враг.
Бушует май. С утра весна
Победы развевает флаг.
Солдатам было не до сна.
Был свет ракет.
Берлин немел,
Казалось, звезды пали вниз –
Прославить тех, кто отдал жизнь,
И тех, кто чудом уцелел.

Сошлись десятка два армян.
Был воздух ликованьем пьян
Рассказами о тех боях,
Где немцы биты были в прах.
Текли земные разговоры,
Родные вспоминались горы.

Тут круг раздвинул Гагик бравый:
– Давайте танцем тризну справим!
– Пошли! – и ладно лёг на плечи
Солдатских рук горячий вечер.
– Куда девался наш Каро?!
Уста Каро – известный мастер.
Играй зурна! Гуди доол!
Пусть «кочари» связует счастьем.
И на берлинский мостовой
Искрит наш танец огневой.
Зурна усты Каро запела
И ритмы отбивал доол,
И то, что в душах накипело
Геройством выплеснулось вдоль
Логова врага в руинах…
И был то танец исполинов.
И тотчас набежали земляки,
Замкнув собой бесценный жизни круг,
И многим показалось вдруг,
Что у судьбы лихой меж берегами
Победе салютуют и ногами,
Чтоб топот грубых их сапог
До гор родных домчаться мог.
И солнце на закат не торопилось:
Так этой пляске дерзостной дивилось!
И набралось немыслимо народу –
Берлин, видать, не знал такого сроду –
Хоть краем глаза, что ни говори,
А глянуть на задорный «кочари».

И танец, гордо вскидываясь, смело
Напоминал о добрых временах,
Когда наш пращур Айк осилил Бела,
С мечом возмездия привстав на стременах.



Comments