Мемуары

 

            

 

                                                                           Коротких встреч приятные минуты 


        Время свело меня с Костаном Христофоровичем Заряном где-то в середине 60-х: представила меня ему Седа Арутюнян, родная сестра литературоведа Левона Ахвердяна, который позже и напишет послесловие к русскому изданию романа «Корабль на горе», увидевшему свет в 1969 году в московском издательстве «Советский писатель». В 1974-ом имело место переиздание романа – как приложение к журналу «Дружба народов».

         Книгу эту маститый писатель вынашивал давно, а закончил работу над ней и издал лишь в 1943-м, в Америке, тиражом всего в …50 экземпляров  - на  элитной бумаге «вержэ» в роскошном переплёте - на средства благотворителя, имени которого Костан никогда не упоминал.

Сдаётся, что, не сговариваясь, оба великих патриота -  Дереник Демирчян и он, в годину величайших испытаний для родины, в сопричастности к её бедам, создали  по роману о духовном противостоянии: один - «Вардананк», другой – «Корабль на горе».

Сегодня, сквозь призму героической биографии Гарегина Нжде,  отстоявшего от посягательств алчных соседей хотя бы Зангезур, во всей полноте раскрывается национальная трагедия армянского воинства и особенно офицерства, вылившаяся в личную драму личности.

Капитан дальнего плавания Ара Эрьян скорее всего списан с самого Костана Заряна, так подробно разобран в романе опыт  национальных потерь и обретений.

Итак, я оказался в уютной квартирке писателя на улице Абовяна. Он справился, что и когда я переводил. С кислой миной на лице показал мне ереванское переиздание своего романа, подвёрстанное партийной цензурой под большевистский стандарт: герой романа, оказавшись после поражения восстания  дашнаков 1921 года на распутье, выбирает после долгих метаний берег родины и не бежит за кордон. У него цель – доставить на озеро Севан корабль, который он через нескончаемые мытарства доставил по суше из Батума в Эривань.

Литературный критик от ЦК партии Грачья Григорян, вложив в руку Ара Эрьяна красный флаг, вконец надругался  над самой идеей, над правом выбора. В конце романа застывший на Канакерском холме катер смотрит на Мировую гору – Арарат. Кораблик этот довольно долго будет бегать под началом капитана из молокан-прыгунов по бирюзовым водам Севана то как «Ашот Еркат», то как «Анастас Микоян», но это будет после. А пока, пока Костан Христофорович из-под пенсневидных очков пытает меня пронзительным взглядом.

Уроженец Шемахи, блистательный выпускник русской гимназии Зарян свободно владел четырьмя языками. Пятым, как он признался, стал… родной, армянский. И случилось это после того, как он, армянин, представ пред очи величайшего из поэтов Европы – Эмиля Верхарна, стал читать ему свои стихи на французском…

-А на каком языке вы молитесь? – справился мэтр, - поэзия тоже молитва. Научитесь дышать на родном языке…

За сим отсылаю читателя к обстоятельной во всех отношениях статье Л.Ахвердяна, ставшей предисловием к  русскому изданию.

Собственно, та встреча  с мэтром и подвигла его кинуться в Венецию, на остров святого Лазаря, и основательно засесть за изучение армянского. Уже углубившись в тайны родной речи, узнал он, что поселили монахи его в ту же келью, где язык его родины всерьёз изучал Байрон…

Благоговейный рассказ Костана Христофоровича настроил беседу нашу на доверительный лад. Через день я принёс и показал ему свои переводы из Зограба, с которым он не раз встречался, когда, живя в Константинополе, редактировал свой журнал «Мехьян», повесть Тотовенца «Жизнь на старой римской дороге» и  раннюю лирику Чаренца в своей интерпретации… Показал я  ему, разумеется, и свой перевод  хрестоматийного стихотворения «Ес им ануш Айастани»…

 По глазам было видно, что настроен он ко мне благожелательно.

И тут он показал мне письмо из Москвы. Издательство «Советский писатель» предлагало ему выпустить роман «Корабль на горе» на русском языке.

- Согласие на это я дам, если буду уверен, что и там не исказят, не изуродуют роман. Если вы возьмётесь за это, то работать будете, как я вам скажу -  по американскому изданию.

Слух о том, что роман мастера предложен к изданию на русском мгновенно облетел город. Пока шла переписка между автором и издательством, вездесущий литературовед Левон Мкртчян успел договориться с Сергеем Шервинским, переводчиком «Ран Армении» Х.Абовяна, вызвавшись изготовить для последнего подстрочный перевод. В день, когда Л.Мкртчян нагрянул к мастеру с предложением своих услуг, из издательства пришёл в мой адрес договор на перевод книги…

- Я доверяю этому молодому человеку, потому что он добросовестно справился с одним из сложнейших отрывков из моей поэмы «Татрагомская невеста»,  передав  её пафос, - был ответ напористому Левону Мкртчяну.

Тот день засел в памяти, как день самого главного экзамена на поэтическую зрелость. Начал читать я тот фрагмент из поэмы почему-то глухо, словно слова и рифмы проваливались в меня…

Костан Христофорович с минуту смотрел в окно, потом попросил прочесть его громче  и  не стесняя дыхания. Поймав волну его живого интереса, весь этот отрывок прочитал вновь. А отбирал на перевод его он сам, считая, видимо, перевод этого произведения лакмусной бумажкой на предмет перелива душевных состояний из одной языковой среды в другую.

Блестящий знаток русского, он поднялся из кресла и сказал:

- Замечаний к вам, пожалуй, не будет…Вы уловили главное – зловещую поступь духов гор.

 Разница в возрасте у нас с Костаном Заряном на тот момент составляла полвека. Возможно, он ещё и колебался в душе, но вида не показывал и облёк меня своим полным доверием. А это расковывало и разговор наш раз от раза становился непринуждённей.

Явившись в Литфонд Армении, я показал  его председателю - Жоре Арутюняну  издательский договор и - впервые в жизни - получил путёвку в дом творчества писателей.

 В Цахкадзоре встретили меня радушно и разместили в угловой, очень светлой и удобной комнатке. Будило меня утреннее солнце, так что из совы я по необходимости превратился в жаворонка: умывшись ледяной водой и позавтракав, я принимался за работу. Так длилось недели две, пока в один из дней на лестнице, ведущей к моей «келье», не раздался тяжёлый топот ног и сердитый голос не пророкотал:

 - Кто посмел занять мою комнату?!

Передо мной вырос рассерженный Наири Зарьян, известный  поэт и прозаик.

Увидев меня, он удивился и, смягчив гнев, спросил:

- Чем ты тут занят? Тебе не говорили, что здесь обычно я работаю?!

- Нет, не говорили. А перевожу я роман Костана Заряна…

- Ах, этого авантюриста… Ну коли так, сиди работай. Я устроюсь как-нибудь. Только давай договоримся – кофе пить ты будешь со мной, у меня своя спиртовка…

На том и разошлись.

Потом, между чашками кофе удалось выведать, что Костан Зарян в начале 20-х читал в новосозданном Ереванском государственном университете курс зарубежной литературы. Ходил по городу в панталонах, эпатируя провинциальную публику и, со слов Наири Заряна,  был на редкость заносчив.

Подлинная фамилия Костана Заряна была – Егиазарян. Происходил он из зажиточной семьи, владевшей нефтяными промыслами в Баку. «Мама любила раскатывать на автомобиле, совершая загородные прогулки, приобщая меня к красотам природы, а после прогулок  непременно музицировала», - обронил он как-то.

Наири Зарьян рассказал ( кстати, полная фамилия его тоже Егиазарьян, но с мягким знаком), что с Костаном  они схлестнулись в первый же день их встречи. Костан начал перекличку. Услышав схожую в сокращении фамилию, бросил:

- Двум Зарянам в одной аудитории  будет тесно...  Смените фамилию.

- Сами смените, - крикнул я с места.

С тех пор мы и не ладим. Но что ты взялся его переводить, этого себялюбца, похвально. Твой отец говорил мне, что ты Литературный институт окончил, что классику нашу переводишь. Хорошо, что за этого взялся, переведи, пусть знает, что признание ему на родине будет, а не там, «за бугром». Ишь, привык скакать по Европам, да Америкам…

За чашкой крепкого кофе поведал я Наири, что наши Костана в 1962-ом, сразу по его окончательном возвращении на родину, не выпустили в Америку   даже на похороны жены, уроженки Голландии, художницы Брукс - Зарян…

Неистовый Наири,  во всю глотку славивший Сталина, промолчал.

Потом поднялся ко мне и примирительно сказал:

- Ты уж прости, что я тогда порычал на тебя: комнатку эту я за собой как бы закрепил, там всегда работал… Светлая она…  А  на кофе не опаздывай! Без тебя скучно.

 Работу над переводом  романа завершал я уже дома, то и дело возвращаясь к словам, которых ни в одном армяно-русском словаре не было. Как не было, собственно, и в самом армянском языке: более 80 слов Костан напридумал по ходу мысли сам - по образу и подобию. Пришлось разбираться и согласовывать с ним русские адекваты. Из иностранных слов сохранил я лишь одно – камион, французское, что означало – грузовик.

Наибольшую трудность представляла пунктуация душевных переживаний: оседлав  интонацию,  следовало неукоснительно держаться строя авторской речи,  менявшейся  по ходу повествования в зеркале переживаний героев и местами нарочито рубленой – под стать  тревожной эпохе, изобиловавшей резкой сменой хода событий. Отслеживая логический акцент, держась темпа подачи образа, я совладал с сомнениями и книга получилась…

 Здесь уместно отметить, что поэтический склад ума привносит в прозу неуловимую певучесть, прозаикам не свойственную. Что до драматургии пауз, то у Костана Заряна  доведена была она до совершенства. Наиболее выпукло явлена она в эпической трагедии «Татрагомская невеста», над которой тружусь я и сегодня: конструктивизм композиционного построения требует не только точной лепки характеров, но и соблюдения прозрачности мизансцен, буквально выстреливающих типажами непримиримых горцев-фидаинов, крутых на расправу не только с извечным врагом – турками, но и со своими, с теми, кого любят…У меня сложилось впечатление, что работа эта перекликается с поэмой Ов.Туманяна «Ануш».

Встречи наши, то связанные с работой, то вызванные потребностью общения, были не столь уж частыми.

По возвращении на родину, уже в преклонном возрасте, Костан Зарян вдруг осознал, как он смертельно одинок… Ни семья сына Армена, ни единичные встречи с общественностью, в частности, с университетской молодёжью, не могли согреть его каменеющего сердца.

- Складывается впечатление, что эти товарищи, плотно опекающие меня, возят меня напоказ как заморскую обезьянку. Да и вопросы, которые задают мне, отдают больше мещанским любопытством, нежели живым интересом к истории, частью которой я поневоле стал.

Как-то раз, не выдержав этого испытания временем, он спросил:

- Вы можете мне объяснить, что происходит? Там, на чужбине, я страдал одиночеством, сознавая, что оторван от родины. Почему здесь, когда я, наконец, вернулся, приехал на родную землю, злое одиночество это гложет меня куда больше и сильнее, чем там?!

Вопрос, признаться, застал меня врасплох. Отнюдь не желая обидеть его или задеть за живое, отхлебнув красного вина, а сидели мы с ним в кафе «Аракс, я раздумчиво, отдавая себе отчёт – что делаю, ответил на его недоуменный вопрос:

- Вы, Костан Христофорович, опоздали на свой поезд на целых пятьдесят лет…

         Видели бы вы его искажённое лицо в тот момент. Полоснув  меня колючим взглядом, он процедил сквозь плотно сжатые губы:

         - Молодой человек, всё, что вы сказали мне, подло и гадко, но не согласиться с вами я не могу…

        Должен признаться, с того дня  тему эту никто из нас более не затрагивал. Почти физическая боль, которую оба мы пережили тогда за столом, он  - по причине беспомощности, что угодил в советскую западню, я  - по тому, что отторгаем был в Армении с первого своего появления там в эвакуацию 1941 года, когда заслуженная учительница республики Саратикян, к которой нас подселили, уплотнив, чуть свет начинала лупить обухом топора по филёночной двери и орать на весь квартал:

 «Беженские собаки! А, говорят, Гитлер бомбит. Как же он, сволочь, бомбит, если эти доехали?!»

         Тему не затрагивали, но немой вопрос вконец израненной души Костана, умевшего на людях держаться с достоинством, всегда подтянутого и опрятного, при

галстуке-бабочке и начищенных даже на задниках  ботинках, незримо присутствовал за столом.

Краем глаза он перехватывал взгляды, как бы  измеряя градус искренности  собеседников…Настороженность не покидала его всё время, пока я мог видеть его и общаться с ним.

Уловив во времени, что ереванцам свойственно говорить в лицо одно, думать другое и держать в уме нечто третье, Костан снискал себе славу  человека неразговорчивого. Потаённая подозрительность, которую ему приписывали, нет-нет, а давала себя знать всякий раз, когда к столику нашему пытался подсесть кто-то третий…

Единственный человек, с которым он любил общаться, да к тому же на французском, был любимец студенчества профессор университета Левон Нерсесян, который вёл там тот же курс зарубежной литературы, читать который Костан перестал, покинув Армению в начале 20-х.

 Потом, с его слов он долго жил в Италии, там же, кажется, женился и снискал  себе литературную известность. Говорил, что отказался от пенсии и  медали Муссолини, учреждённой для послушных  деятелей культуры. С женой объездили  они на своём маленьком «фиате» всю Европу, сдавая  каждый год машину на фирму - для замены изношенных деталей… За рулём неизменно была жена, обеспечившая ему комфорт безбедного существования.

 Тему родину как-то затронул он сам, когда речь зашла о его встречах с деятелями литературы Европы, в частности, со Скоттом Фитцджеральдом. Порядком подвыпивший гений, вцепившись Костану в рукав, промычал  однажды с надрывом:

- Когда б ты знал, как я тебе завидую! У тебя есть родина,  твоя Армения, а меня носит по миру и нет мне нигде покоя…    

         Эти горестные признания мирового классика вспомнятся Костану уже после, по прибытии на чаемую десятилетиями родину…

 Обедал Костан Христофорович по обыкновению в ресторане интуристовской гостиницы «Армения», реже дома, когда по его просьбе еду там готовили –  либо упомянутая уже Седа, его литературный секретарь, либо родная сестра поэта Геворка Эмина – тикин Эгине, повадившаяся опекать опального писателя. Нередко сопровождал её брат.

Седа рассказывала, что как-то раз, когда Костан увлёкся вкусным обедом, Эмин потянулся к его ещё не распакованным кожаным чемоданам-валезам, где лежали неопубликованные стихи и поэмы…

На том походы Эмина и его сестры к нему прекратились.

 В середине 60-х работал я в отделе печати Армянского общества дружбы с зарубежными странами. Пить кофе ходил  через улицу, в открытое кафе перед Домом художника. Частенько там и встречались мы с Костаном Христофоровичем, если, конечно, не отвлекал его на себя всё тот же Левон Нерсисян, не выпускавший из рук газеты «Леттр франсез». Раза два появлялся там и художник Ерванд Кочар. По слухам, с Костаном знакомы они были по Парижу, но по какой-то причине не общались, по крайней мере за одним столом я их не видел.

Признаюсь, слепого преклонения перед этим строптивым и, как тогда многим казалось,  эгоцентричным  человеком  у меня не было. Обогретый его доверием ко мне, как к литератору, я, сам всячески притесняемый секретарями Союза писателей Армении, старался сделать для этого великого изгоя хоть что-нибудь значительное. И на этом поприще мне повезло.

Рачья Кочар, повесть «Карот» и лучший из рассказов которого «Белая книга» давеча я перевёл, у себя дома  (с его дочерью, блестящим тюркологом Мэри, мы дружны были ещё со студенческих лет, в годы учёбы в Москве), за столом, познакомил меня с Председателем Президиума Верховного Совета Армянской ССР Нагушем Арутюняном…  Через неделю тот принял меня и я изложил ему свою настоятельную просьбу – издать на армянском шеститомник Костана Заряна. Через день решение по этому вопросу было принято. Оставалось представить  развёрнутый план издания…Если память мне не изменяет, благосклонно относился к К.Заряну и тогдашний первый секретарь ЦК Компартии Армении Я.Н.Заробян…

В квартиру Костана Христофоровича влетел я без звонка, несказанно обрадовав его. Он тотчас оделся и вышел прогуляться  - к кафе у  Дома художника. Там мы и застали Левона Нерсисяна  в позе роденовского  мыслителя.

Узнав о перспективе издания шеститомника, Левон тотчас вызвался стать его составителем…

Костан целиком и полностью доверился  ему и ждал со дня на день развёрнутого плана заветного издания.

В тревожном ожидании истекали неделя за неделей.

Как-то, встретив на веранде кафе известного философа – гегельянца  Эдмона Аветяна, я поинтересовался:

- Как скоро наш друг Левон представит  шеститомник Костана?! Мэтр ждёт - не дождётся.

- Ну ты же знаешь, как долго он раскачивается…

- Пора бы ему, извини, протрезветь и выполнить взятые перед стариком обязательства. Иначе грош цена их так называемой дружбе.

         Месяц ожиданий вконец измотал Костана Христофоровича.

Видимо пожалев, что не мне и не Левону Ахвердяну доверил он составление собрания своих сочинений, опережая мой вопрос: -  Где же он, обещанный вашим лучшим собеседником план шеститомника? - Костан глухо выдохнул:

         - Айд дерасан дерасанин завакы…

         Черты лица  его вдруг ожесточились, пальцы впились в подлокотники кресла.

Впервые за все годы нашего общения я заметил скорбную скобку в уголках его рта…

 Досаду Костана Христофоровича  я мог понять и разделял. Он не мог или не хотел понимать, что все не он один, но и все интеллигенты республики находятся под неусыпным колпаком КГБ. Мне и по сей день не ведомо, знал ли Костан, что двух лучших преподавателей Госунта – Эдмона Аветяна и Левона Нерсисяна ежегодно, перед каждой годовщиной резни армян в Османской Турции, власти на пару дней, а то и на неделю изолировали от общества, особенно от студенческой молодёжи, бурно реагирующей на столь неслыханную несправедливость.

Оборачиваясь в прошлое, допускаю мысль, что кто-то мог оказывать давление на Левона Нерсисяна – что из Союза писателей, что из издательства «Айпетрат», где, собственно, идею шеститомника– в советском стиле -  и похоронили весьма удачно.      

         Такова печальная реальность, этакая генетическая необязательность в нашем национальном характере.

 Как-то раз, да и то вроде невзначай, мэтр спросил – знаю ли я Константина Серебрякова, корреспондента «Литературной газеты» по Армении?!

- Кто его не знает?! Он у нас товарищ самый что ни на есть вездесущий…

Больше мы к этой фигуре не возвращались никогда.

А  вертелся он вкруг К.Заряна чаще прочих…

 Утро Костан Христофорович начинал с душа: стоя под струёй воды, работал эспандером. Так он мне говорил о своём распорядке дня. Может это и помогало ему выглядеть всегда молодцеватым.

         Незадолго до кончины попросил он Седу выйти на улицу и привести к нему красивую женщину.

         - Это вам на что? Вы же еле дышите…

         - Делай, как я прошу. Хочу умереть, держась за красоту…

         Что Костан был рафинированным эстетом - подтверждаю. На дух не выносил вульгарных людей. Не припомню в его устах ни бранных слов, ни тем более выражений, разрушающих созданный им образ самого себя.

         Вру. Единожды сорвалось у него с языка нечто, похожее на душевное недовольство.

         Как известно, Костана  власти умело изолировали от общества, не стесняя вроде его личной свободы. А ему хотелось, не терпелось показать миру – каков он, мыслитель Костан Зарян, Костан Тцара!.. Попавшись в Европе на «благородном деле»  по размену царских ассигнаций, экспроприированных в Тифлисе Камо, соратником Ленина, и Кобы-Сталина, Костан отсидел своё в мюнхенской тюрьме. С тех пор чурался большевиков, обозвав Ленина Савонаролой ХХ века…

Грандиозная задумка «СТРАНЫ И БОГИ» вобрав в себя его наблюдения и раздумья: Америка, Испания – Италия – Голландия, Армения, став краеугольным камнем его эстетических исканий, давала собирательный портрет мастера. Мир его «Я», по-своему уловив, отразили на холсте Мартирос Сарьян и Минас Аветисян, с которым он сдружился…

В одну из наших встреч у него на дому, дал он мне на прочтение  одну из частей грандиозного проекта - свою «Испанию», недавно увидевшую свет в Ереване на русском в добротном переводе Ирины Карумян

Неделю спустя, когда я одолел эту филигранного слога вещь, Костан Христофорович спросил – знаком  ли я  с  работами Эль Греко. А я незадолго до этого разговора побывал в Будапеште и часа два провёл в зале этого художника в национальной галерее Венгрии. Робко стал излагать свои впечатления. Особенно от огромного почти мистического воздействия полотна «Толедо». Начитан был о толедском клинке и дамасской стали. Знал, что в отличие от толедской, сталь дамасская, без употребления, в ножнах ржавела. В средневековой Европе оружие это было почти в одной цене…  Позволил себе сказать пару слов о настрое картины, в которой сам воздух, казалось, отливал убийственным холодком стали…

         - Как погляжу, вы умеете видеть сакральное. Не зря, выходит, доверил я вам перевод моего романа, ведь он по сути роман-событие, роман-диспут… Воздух в нём прозрачен как на полотнах Эль Греко и Гойи. Искусством проникнуться нужно, слиться мысленно с каждым произведением. В своём романе, а писал я его долго и трудно, местами я намеренно нарушаю пластику. Там гармонию жизни нарушает война. Лютая людская  непримиримость…

         Завершив эту тираду, он устремил взор куда-то в  задумчивую неизвестность. Должен признать, что стекленеющий этот взгляд порой пугал меня, но прерывать ход его мыслей и переживаний я не смел.

         Диспута в прямом смысле-то и не было: все свои мысли Костан проговаривал как бы в уме. Но его затяжное  молчание приободрило меня и добавило уверенности в себе.

Возможно, первые уроки глубокомысленного молчания, сам того не ведая, брал я у Костана Заряна.

Не помню  при каких обстоятельствах, но как-то раз зашёл у нас разговор о Леонардо да Винчи. Костан Христофорович сказал, что держал в руках его «Атлантическую книгу», что даже прочитал её, держа перед зеркалом. Леонардо был левша и ему, видать, сподручнее было писать левой. Впрочем, если присмотреться, все линии на его рисунках тоже идут слева направо.

- И что же вы там вычитали? – спросил я.

- А то, что два года, якобы выпавшие из его биографии, Леонардо провёл в Армении, в области Тарон, и даже описал наводнение, имевшее там место. А ещё, и это, видимо, самое главное, Леонардо вывез из Армении в базиличную Европу купольный принцип архитектуры, давший стремительный толчок  всему европейскому храмовому зодчеству…

…Да, чуть не забыл – один из поэтических сборников Костана проиллюстрировала его вторая жена, американская художница по фамилии Брукс. То была изящная графика, несколько холодноватая, подёрнутая дымкой печали…

 Дотоле не публиковавшиеся, стихи эти, аккуратно сложенные в папку, трогали бесхитростной глубиной чувствований. Одно из них звучало примерно так:

         Ты прошла и

          выстригла

ножничками своих ресниц

нечто во мне…

Так что это было?!

         Папка была большой и разбирать её при нём я не осмелился. Но вызвался подумать и попробовать освоить его верлибр…

        Не раз приглашал нас с Седой к себе сын Костана – Армен, деликатнейший человек. Места и ему на армянской земле не нашлось. Женат он был на немке – Марии, отчаянно нежной натуре, научившейся жить и выживать в условиях, которые предложила им советская родина. Ни достойной работы, ни уважения к таланту незаурядного архитектора. После долгих дебатов в среде армянских зордчих Армену Заряну дали построить дом на проспекте, ныне носящем имя Маштоца, который по удобствам, созданным на западный манер, выгодно и заметно отличался от того, что строили ереванские архитекторы под началом  Джима Торосяна, в том времени главного архитектора столицы. В те дни по экранам страны прошёл фильм «Брак по-итальянски». Это с его языка слетела подленькая  фраза – брак по итальянски, как оценка, приставшая к маленькому шедевру Армена Заряна, ещё недавно одного из лучших и перспективных архитекторов Италии. Коли то был «брак», почему тогда весь первый этаж дома, который построил Армен Зарян, город отдал под музей современного искусства?!.

Благовоспитанный Армен, с которым не раз ездил я на его «фольксвагене», ни разу не пожаловался на хамское к нему отношение. Его природная доброжелательность и мягкость сказались и в день, когда водитель автобуса, не вписавшись в поворот, разбил его машину. Армен готов был простить этому мужлану его неумение водить.

Спасаясь от жуткой ереванской бытовухи, засел Армен, на моей памяти, за капитальный труд «Стили и течения в итальянской архитектуре». Может тогда и родилась у него идея – создать при Миланском университете кафедру по изучению армянской архитектуры?! Несколько выпусков той серии мне довелось держать в руках ещё в годы работы  в АОКС-е.

Куда труднее приходилось жене Армена: она шила четырём своим детям и одежду, и обувь. И лишь раз в упор спросила:

         - Вы всегда так жили?

         У Костана помимо Армена была ещё дочь – Нвард Зарян, скульптор, в прошлом капитан итальянского Сопротивления, и сын- компьютерщик, проживавший то ли в Дании, то ли в Норвегии. Кажется, от второй жены. С ним он даже по телефону общался редко.

        Из гастрономических пристрастий Костана Христофоровича известно мне одно – он любил «фрукты моря». Мог часами рассказывать о том, как и что подают в лучших ресторанах Европы.

         Однажды он спросил:

- А что вообще говорят обо мне, вы слышали?!

- А вам это интересно?.. Болтают, что расставшись с первой женой, вы подрабатывали как жиголо в Испании и на курортах Средиземноморья. И вроде никаких больше гадостей  про вас до ушей моих не доходило. Хорошо, что в душу вы никого не пускаете…

         По лицу его скользнула горькая усмешка:

         - Личность, молодой человек, во все времена сопровождает гнусь людская. И кто вам в Ереване мог говорить обо мне такое?!

         Желая сменить тему, Костан Христофорович задумчиво произнёс:

- Поживёте с моё, выбьетесь в люди, не такого ещё о себе наслышитесь… Чесотку зависти вывести никому не удастся…

 Горечь такого рода откровений разбавляло умение Костана Заряна радоваться прекрасному. Всякий раз, чинно вышагивая вниз по улице Абовяна, он непременно заворачивал во двор бывшего здания Академии наук  - полюбоваться на часовенку, чудом  спасённую Александром Таманяном от воинствующих атеистов.

Прощальное письмо Костана Заряна и книгу  с дарственной надписью мне, переводчику его романа, получил я незадолго до его кончины. Мне передали, что умер он, увидев, наконец,  роман свой в почти изначальной редакции. Согласовав с издательством и редактором книги Суреном Гайсарьяном спорные моменты, Костан Зарян собственноручно авторизировал рукопись, дав добро на её публикацию:  я сам передал в издательство его письмецо.

                              

                                  ***

Провожать в последний путь великого человека этого мне не привелось. Уже по почерку последнего письма Костана Христофоровича видно было, что силы оставляют его: каждая строчка, начинаясь на ровном дыхании, к концу сходила на нет…То была лексическая кардиограмма угасания…

Вызнал, что ещё по дороге в Дом творчества в Прибалтике, у него забарахлили почки. Правда, там за ним  был надлежащий уход и проводились необходимые процедуры. Доподлинно известно, что подружился он там с Александрой Мальцевой, интересной женщиной и редким эрудитом. Знаю, что вместе им было тепло и интересно. И не поздняя ли эта любовь продлила  - пусть хоть на чуток - его  дни?! Александра, мать моей подруги – поэтессы Надежды Мальцевой, прокрутила мне кадры с Костаном в дюнах на фоне сосен, отснятые на 8-ми миллиметровую плёнку любительской камерой. По смерти матери дочь сдала плёнку в киноархив, где она, видимо, и затерялась.

Спустя месяц после кончины отца, Армен Зарян прислал мне с человеком цветное фото с его могилки  – на  куске жести красной краской было выведено: К.Зарян и даты жизни-смерти.

Боюсь, что могила Костана Заряна, едва ли не самого интеллигентного из армянских писателей, затерялась среди прочих, потому что тогдашнему Союзу писателей Армении после смерти он не был нужен и вовсе.

 Духовный вакуум, который власти создали вокруг его фигуры и имени, не мог не сказаться на душевном равновесии  Костана Христофоровича. И  без того замкнутый в силу описанных мною причин, он стал неумолимо уходить в себя, возможно пожалев и о том, что отдал такого  сына на заклание ошибкам своей молодости.

Беды преследовали Костана Заряна  на советской земле чуть ли не на каждом шагу. Кинорежиссёр Альберт Мкртчян, брат Фрунзике(Мгера) вознамерился снять фильм по роману «Корабль на горе», дважды приходил ко мне и  мы обсуждали форму заявки на сценарий. На киностудии «Арменфильм», хронически страдавшей голодом на хороший литературный материал, заявку  эту, однако, положили под сукно. Без объяснения причин. Было ли то продолжением подковёрных козней против мэтра, сказать не могу, да и сам Альберт Мкртчян как-то скис в скором времени и никогда больше к этой теме  в беседах наших не возвращался.

Костан Христофорович, дал согласие на экранизацию своего детища и, не скрою, даже надеялся  на вполне голливудский гонорар за своё произведение, но начинание это так и осталось добропожеланием режиссёра-патриота.

                                  ***

Остаётся печалиться, что нет в нас больше тех, кто был носителем духа безвозвратно ушедшего времени. Кто знает, нерадивость ли наша или потаённое высокомерие не позволили нам сломать стену отчуждения между людьми  поколения  Костана Заряна и отпрысками советской эпохи?!

Уход из жизни каждой личности – невосполнимая потеря для нации, тем паче усекновенной геноцидом, Великой Отечественной и традиционным  армянским самоедством. Вернись я в Ереван сегодня, бесспорно отметил бы нехватку статной фигуры Костана Заряна, интеллектом своим вознесённым на пьедестал подлинного величия, как некогда  взлетел на Канакерское плато корабль его героя, вставший лицом к Мировой горе и берущий за душу вопросом: куда плыть?..

        Сегодня, сбросив груз возложенного на плечи мои бремени  - писать о незаурядном человеке и писателе, готов признаться: будь у меня под рукой достаточно материала, я без промедления засел бы за сагу в двух томах – «ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ КОСТАНА ЗАРЯНА», отмерив время прожитого им до возвращения на родину, как жизнь, и пребывание на ней с 1962 года, как смерть.

Опыт безрадостной судьбы  Иосифа Бродского показал, что, даже не исполнив своей угрозы – «На Васильевский остров я вернусь умирать», он причислен  временем к сонму мучеников режима.

         Костану Заряну не хватило мужества умереть на чужбине.

Тогда и ему нашлось бы место в ереванском Пантеоне, и молились бы на него, как … на икону армянской словесности…

                                                                 Ашот Сагратян

 

 

Москва,

16 июня 2010 г.

 

 

К   125-летию со дня рождения

Comments