Переводы У. Шекспира

http://noev-kovcheg.ru/mag/2015-20-21/5232.html     (интервью в газете "Ноев Ковчег")

На подступах к Шекспиру                              

 "Гамлет, Принц Душевной Смуты"                                                                                 

    История, как известно, жива борением страстей. Исследуя Шекспира, нетрудно понять, что гений его питали греческая трагедия и «Божественная комедия» Данте.
    Схождением в ад душа Гамлета обязана Гертруде, его матери, по этой причине трагедия смело могла быть названа и её именем, ибо мать принца и есть источник всех его бед.
    Кто знает, взялся бы я за столь ответственное дело, не обрати я, вчитываясь в пьесу, внимание на одно, едва ли не важнейшее из обстоятельств: яд, заготовленный Гертрудой, Клавдий, брат короля и
 любовник Гертруды, вливает спящему отцу Гамлета в ухо. А что оно есть, ухо, как не положение плода во чреве?! Выходит, Гертруда изначально обрекает своего сына навечно оставаться принцем. И не отсюда ли берут начало все поступки Гамлета? По первости подсознательно, а после общения с Призраком, Тенью отца, и вполне осознанно?! В поисках выхода из ловушки безысходности  обездоленный принц и ведёт себя сообразно.
    Предобречённость Гамлета сквозит что в братских советах Лаэрта Офелии, что в отношении дворецкого Полония к нему. Да, он принц, но дать, по светским меркам, он девушке ничего не может: ведь он, по сути, пасынок судьбы, на которую обрекла его мать. Не потому ли в кульминационных моментах, обращаясь к матери, он срывается с вежливого «вы» на «ты», что позволительно в английском?! Сквозит почти детское чувство обиды и в сценах с могильщиками.
Друг Горацио, введённый драматургом, не больше, чем зеркало, в которое время от времени глядится принц Датский, обречённый им и остаться до своей гибели.
Королевские почести воздаёт ему Фортинбрас. По этой самой причине и перенёс я центр тяжести на последний монолог принца с ним, допустив мысль, что Шекспир, наверняка артист театра «Глобус», где многие сцены писались и переписывались нередко по ходу действия, что было в ту пору делом обычным и пришло в профессиональный театр, судя по документам эпохи, из уличного
«театра дель арте», великодушно простил бы мне такую вольность. 

    Глубина предательства матери и откровения Призрака, Тени отца, повергают душу Гамлета в смуту, по причине которой в моей трактовке именно так он и именуем – ПРИНЦ ДУШЕВНОЙ СМУТЫ. 

    Шекспировед Рубен Зарян, с которым свело меня время в 1962 году, ещё в середине 40-х ХХ века слышал из уст академика Иосифа Орбели пожелание – основать в Армении центр шекспироведения. И таковой уже имеется. Да только вот первая Шекспировская конференция состоялась в Ереване лишь в 1975 году.
    В разные времена играли Гамлета в лучших театрах мира и артисты-армяне. Достаточно вспомнить Петроса Адамяна, Ованеса Абеляна, Ваграма Папазяна. В роли Гамлета выходила на сцену и несравненная актриса Сирануйш, о чём Рубен Зарян упомянул в своей книге «Шекспир и армяне».
    Не думаю, что все они вникали в образ принца так глубоко. Судя по дошедшим до нас фото и кино документам, драматизм ситуации у большинства исполнителей, как на Западе, так и в России, включая последних из известных нам исполнителей роли принца Датского –Иннокентия Смоктуновского и Владимира Высоцкого явлен больше пластикой поз и внешней фактурой. Начинка, которую имел ввиду я, в них явно отсутствует.
    На сегодня армяне – один из немногих народов мира, кто имеет в переводе всего Шекспира. Благородный почин этот принадлежит Ованесу Хан Масяну, который ушёл из жизни в 1931 году, успев перевести 12 пьес великого трагика и комедиографа. Дело его продолжил поэт и прозаик Хачик Даштенц, мой старший друг и направник. Но в том времени я был лишь на подступах к Шекспиру. Он ещё не завладел мной настолько, чтобы засесть за него и начать переводить. Сперва я должен был напитаться мощью его гения.
    В ту пору мой школьный друг Армен Джигарханян, а было то году в 1962-ом, пригласил меня на своего Ричарда III, которого играл в русском драмтеатре им. Станиславского в Ереване.
    Позже посвящал меня в своего Шекспира великий трагик Ваграм Папазян, оставшийся в истории мировой театральной культуры как лучший Отелло. Больше года переводил я двухтомник его воспоминаний «Оборачиваясь в жизнь» - в 1000 страниц, по невежеству редактора, увидевший свет в Ереване под названием «Взгляд в прошлое».
    Вот что Папазян пишет о своём Гамлете: «Не будь Гамлет кем-то ещё, кроме как идеалистом, он бы спасся, он мог бы счастливо пребывать в своих мечтах. Но помимо того, что он был идеалистом, он обладал умением «видеть» мир внутренним оком и видеть таким, каков он есть. И жестокий мир действительности, глядящий немигающим глазом медузы в самую суть его без передышки, студит ему кровь, сводит на нет даже жажду его деятельности и превращает его в некую тень – в мире живых людей, он не в силах ни совладать с ним, ни предать забвению. За ходом событий он ясно видит всё устройство общественной машины в беспощадных её деталях, как и сердце человека – без маски. Это видение наступает на горло его душе, в исключительных и в высшей степени грозных обстоятельствах: могила и та «разверзает мраморную пасть» - выплюнуть свою тайну призраком убиенного отца, вещая о сокрытом злодеянии его родной матери и брата отца.
    По постижении холодящей мозг этой правды его врождённая печаль перерастает в неизлечимую тошнотворность – к миру, к человеку, к женщине и её любви, если не последует он загробному ведению – отомстить за убитого отца своего – и вовсе не по слабости воли, как полагает Гёте, а по величайшему отвращению к миру сему и во всему земному.
    «Зачем предпринимать что-либо и что за польза от того?» - словно размышляет его безнадежно разочарованное сердце. И даже наивная и обворожительная Офелия – эта наполовину осквернённая житейской двуличностью редкой красоты фиалка, не трогает его равнодушное сердце. Он воспринимает человека как «некое бесподобное существо, деяниями своими напоминающее ангела, а помыслами – бога», но таким, каков он есть, каким его видел Гамлет – «человек есть ничтожество, квинтэссенция праха». Выходит, всё есть насмешка, ничтожество, достойное жалости и презрения, и не достойно даже удара кинжала. Гордой нейтральностью своей и бездействием, продиктованным презрением, он жалит разъярённого короля ядовитыми намёками, как редкой породы зверя, и пытается не без удовольствия, и это ему удаётся, вселить страх в душу братоубийцы, осквернителя святыни, воспроизводя его преступление как театральное действо. И оставляет за собой право убить его в «последний час», когда сам он – жертва подлого заговора – стоит уже на пороге вечности, и уходит из мира сего непорочным, упав на грудь дружбы, как память о великой душе своей, оставляя в наследство миру сему «этакое вечное безмолвие».
    И что оно есть, это «безмолвие», которое скрепляет как печатью уста датчанина на пороге небытия?! «Безмолвие» это, по мне, есть возмущение трагика по поводу невозможности преобразовать к лучшему окружение, среду, мир, переписать его набело, бурное неприятие того, что невозможно исправить, выраженное во всём многообразии форм отвращения, угасающих на брезгливых устах умирающего Гамлета. Это «красноречивое» безмолвие похоже на шум, потрясающий мир – к новому, к грядущему кличущий призыв, некая надежда, не исключено, что и возможность новой жизни и для человечества более совершенного. Это гениальная концовка, «безмолвие», трубное благовещение которого слышно мне, есть наследие трагика – человечеству.

    Свои первые шаги Папазян начинал в труппе Элеоноры Дузе, играл с Сарой Бернар, с лучшими артистами ещё императорских русских театров. Как-то раз, приехав на гастроли в Армению, мастер пригласил меня в свою гримёрную. Помню, пришли мы в театр часа за два или три до начала спектакля.
    Начал он с того, что сбросил с себя мирскую одежду и с ней, как я понял, всё суетное. Мне показалось, что нанося грим, он мысленно уже проигрывал в уме роль. В тот вечер давали «Отелло». Незадолго до выхода на сцену Папазян, не без гордости, но и с оттенком необъяснимой грусти, поведал, что как-то молодые артисты театра намекнули ему на то, что трижды плащ свой он, его Отелло, на одно и то же место на сцене не положит. Даже мелком точку пометили. «Так вот, я уложил свой плащ в указанном ими месте аж двенадцать раз!» – торжествующе заявил он.
    С той памятной встречи с одним из лучших исполнителей шекспировских ролей выверенность слова и жеста стали для меня методом работы над переводом трагедии и трактовкой образа Принца Датского.
    Должен признаться: меня ничуть не смущало то обстоятельство, что широкий читатель уже знаком с переводами Н.Полевого, А. Кронеберга, М. Лозинского и Б. Пастернака.
    В них до завершения работы я даже не заглядывал, дабы не сбиться со своей стези. Ведь после Пастернака, как мне известно, робея перед именем, никто и не помышлял браться за новый перевод.
    Задача поэтического перевода в моём понимании заключалась прежде всего в придании трагедии ритмики, сообразной моему видению образа. Да и вся пунктуация у меня построена на амплитуде вдоха-выдоха.
    Проще говоря, я вжился в шкуру Гамлета настолько, насколько позволяли себе это Грибоедов и Гоголь, проигрывая в уме каждого из своих персонажей. Что до интерпретации образа, то у каждого переводчика она своя.
    О том, как понимать Гамлета, говорил я ещё в 1968 году в своём докладе на международной Шекспировской конференции, которая проходила в стенах Московского Государственного Лингвистического Университета (МГЛУ), затем писал в своём учебнике по теории перевода и психологии творчества – «Введение в опыт перевода. Искусство, осязаемое пульсом», увидевшем свет в 2001 году в издательстве «ГРААЛЬ» в Москве. Там и шла речь о предобречённости Гамлета.
                                                                                                                                                                                                                                                                              Ашот Сагратян

 "Джульетта и Ромео"

     Почему «Джульетта и Ромео»? Да потому, что сам Шекспир определил Джульетте ведущую роль в развернувшейся в средневековой Вероне драме. Любовь Джульетты – движущая сила пьесы, её нерв. Ромео взрослеет её чувствами. Пропасть, которую им надо преодолеть, разверзают её страхи. Да и достоинств им добавляет исключительно хладнокровие Джульетты, добродетели которой оттеняет фигура монаха, носителя передовых к тому времени идей великого праведника Франциска Ассизского.
    Ещё в капитальном труде «Введение в опыт перевода. Искусство, осязаемое пульсом», введя в науку о переводе понятие «интонированный», автор настоящего перевода, следуя благозвучию пьесы, что в «ГАМЛЕТЕ, Принце Душевной Смуты», что здесь неукоснительно держался Шекспирова духа драмы, переросшей в трагедию.
    В поисках героя своего времени не раз обращался к ней и Пушкин. Его соколиное око высмотрело там кавалера Меркутьо, пусть и мелькающего в пьесе эпизодически. Какой она нашла отклик в душе русского поэта, узнаём из броской оценки им трагедии: «В ней отразилась Италия, современная поэту, с её климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с её роскошным языком, исполненным блеска и concetti .Так понял Шекспир драматическую местность. После Джульетты, после Ромео, сих двух очаровательных созданий шекспировской грации, Меркутьо образец молодого кавалера того времени, изысканный, привязчивый, благородный Меркутьо, есть замечательнейшее лицо изо всей трагедии. Поэт избрал его в представители итальянцев, бывших модным народом Европы, французами XVI века».                                       

    К вопросу о названии оптимистической трагедии.
    Листаем наиболее известные произведения мировой классики – «Тристан и Изольда», «Руслан и Людмила», «Антоний и Клеопатра». Налицо верховенство патриархата. Меж тем вся история человеческой цивилизации зиждется на силе любви женщины, оси всего живого на свете.
    Шекспир, высоко ценивший хроники и жизнеописания, вряд ли мог пройти мимо истории трагической любви, разгоревшейся ещё в VII веке нашей эры в аравийской пустыне. В XII веке ей воздал должное персидский поэт Низами Гянджеви, создав поэму «Лейли и Меджнун». Это поэтический сказ о неразделённой любви молодого поэта Меджнуна к своей сверстнице Лейли из враждебного племени. Трогательная история эта могла в ознакомительном переводе дойти и до Шекспира, который поселил своих героев в Вероне. Не исключено, что поэма Низами не стала достоянием широкого мирового читателя в силу активного противодействия Запада, веками умело отодвигавшего высокие достижения культуры иных народов на задворки времён, что не мешало ему, однако, беззастенчиво пользоваться духовными богатствами Востока. 
                                                                                                              Ашот Сагратян

"Король Лир"

«Сюда, на стол мне, королевства карту!». Лир – сумасброд, подверженный азарту. Король на карту мир свой ставит весь. Добра и Зла Шекспир подносит взвесь. Весь кодекс чести той эпохи здесь. Лир требует любви к себе за щедрость, которую являет дочерям. А что о той любви он знает сам?  И чем тирану уши заложило? Не грозным ли видением могилы? Своей непогрешимости ли ватой? Кто не у ног его, те виноваты: так из него прёт самодурства дух. Притуплен у него на верность слух. Не ставит ни во что он чувство долга. Да в заблужденьях пребывать ему недолго. Прозреть уму дают души утраты. На них он и окажется богатым. Перевели на пьесу не чернила: её творила  сожалений сила.  Уста, в  сомнениях смыкаясь вновь и вновь, в печати истин запекают кровь. Заметен и возмездия  избыток. Как, впрочем,  верного служения венец. А будет ли спирали бед конец?!  Добро и Зло – чистилище для пыток.

Прозрений сполохи  даруют свет свободы. Нет в списке действующих лиц лишь непогоды, но именно она рычит на Лира, основы потрясти  его же мира. Безумец  Лир в преддверии конца уже осознаёт в себе слепца.  Нет твёрдости ума в его походке. На короле неверия колодки. И лишь Корделии любви изведав власть, вдруг осознал: она не даст пропасть. Лир, по Шекспиру, королём останется в веках, да, вот, в короне шутовского колпака. 

                                                                                                        Ашот Сагратян

"Отелло"

    Признанный лучшим на рубеже ХIХ- ХХ веков исполнителем и интерпретатором образа Отелло, Ваграм Папазян начал артистическую деятельность в Константинополе, одном из плавильных котлов культур на стыке Запада и Востока. Путь от театра «дель-арте», через труппу Элеоноры Дузе и Сары Бернар привёл его сперва на подмостки императорских театров России, а после и на советскую сцену. Не оставлял стараний Мастер и в блокадном Ленинграде.
     Играл Папазян на армянском, благодаря блистательным переводам Ованеса Масеяна, русском, французском, турецком, реже на итальянском.    
    Врождённая пластика, отточенная техника и высочайший артистизм позволяли ему раскованно играть на любой сцене: он тактично подстраивался под речь той страны, в которой чаровал зрителя. Аналитический подход в толковании пьес Шекспира помогал ему ваять образы монументальные. Держась в пределах предложенного характера, преломляя порой реальность в мистику, он заставлял зал затаить дыхание. Папазян разработал и развил сложнейшую технику вынесения Образа перед собой. В трагедиях Шекспира держался технологии устойчивости, вовлекая в неё своих партнёров. Зачастую костюм его персонажей буквально сшит из интонаций. В доказательство притягательности своего видения и прочтения оригинала, Папазян первым опробовал пружину диалога. Верный авторскому замыслу, освоил он и искусство передачи брутальной лексики оригинала. Движителем его таланта стала потребность самовыражения. «Отелло» Папазяна не пьеса о ревности, а трагедия личности. На фоне сытого венецианского самодовольства его мавританское сиротство перерастает в акт социальной драмы. Посему особого внимания заслуживает кардиограмма гнева, явленная в пунктуации.
                                                              Ашот Сагратян
"Ричард  III"

    Кем перед нами предстаёт губитель душ, король английский  Ричард?!  Жалеть ли просит изверга Шекспир, иль прах его по ветру распыляет?! Покоя не даёт уродства кровь. Но и ему нужна она, любовь! Добыть её, он обнажает меч: достоинство снести кому-то с плеч. Лакейство ненавидя, унижает. Себя лишь одного он обожает. Боясь пророчеств, тянется к ним сам. Что в шутовстве жестоком ищет? Убийств азарт ему дороже пищи. Чужой короны обруч жмёт чело. В душе скопившееся зло дышать мешает: в роду своём единственный урод! Король ли он?! Безмолвствует народ. Ему светить и солнце не желает. Принц тёмных сил мечтает победить. Да только рвётся нить с родительскою пуповиной. Ему теперь лишь к Господу с повинной. Но преступил он Божеский завет. Проснувшись, знает, что спасенья нет:  грехи теснят его со всех сторон и за коня готов отдать он трон. Да некуда  бежать. А память-то свежа. Читая приговор себе по лицам, он ищет смерти: вряд ли зло простится.

Анатомию Шекспирова замысла можно и должно изучать по языку перевода. Там вся мускулатура чувств, все точки болевые. Наружу их глубокий выдох вывел.  

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                        Ашот Сагратян

"Макбэт" 

    Предсказание о том, что королями будут потомки Банко, Шекспир почерпнул из истории Шотландии. Тема эта сквозной нитью прошивает трагедию. Нечистая сила, голосу которой внемлет себялюбивый Макбэт, завладев его помыслами, губит его. Естественно, что появиться подобная пьеса могла лишь на фоне увлечения Иакова I трактата о колдовстве и ведьмах Реджинальда Скотта «Разоблачение ведьмовского искусства». Король и сам писать о том пытался. В пору, когда на занятие актёрством требовалось иметь королевский патент, Шекспир, состоявший в числе лиц, имевших звание «слуга его королевского величества», пренебречь выдавшейся возможностью не мог. К тому же в истории страны вновь начался период, когда на трон взошли правители шотландских кровей. Тема деспотизма, занимавшая ум Шекспира, получала долгожданный выход.
    Среди художественных приёмов его – видение кинжала: ход убойный. И в речи леди Макбэт сверк его, и в алчном блеске глаз самого Макбэта. Сжимая пружину событий, Шекспир движет живой интерес к развязке. Вводя убийц, даёт палитру чувств, кипящих в строе. Уж так он, этот мир устроен. Речь леди Макбэт дышит сладострастьем власти. Рвёт драма личная её на части, за зазеркалье жизни выводя. Она в миру теней, её объявших. Жизнь не даёт отмыться от греха. И потому она плоха. С её уходом тают силы у Макбэта. И нить суровая тончает у сюжета…
                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                          Ашот САгратян

 "Антоний и Клеопатра"   

    Шекспир удавом жизнь свивает в кольца. Хрустят привычных представлений кости глазами удивлений из орбит.
    Любовь Антония и Клеопатры под колесо фортуны угодила. Хребет достоинства ещё не перебит, но что-то в них болит уже, болит. Пусть оба и желанны, и любимы, в них языки страстей несовместимы. Но искренности в них мужает сила. Спуская ход вещей на тормозах, Шекспир унять им помогает страх. Неверность нервы свёртывает в свиток для умопомрачительных попыток себя в себе уравновесить. Уму и чувствам как держаться вместе? Переживаний взлёт утяжеляет мысли. В известном роде то претит любви природе.
    Нить тишины подтачивает время, раскачанное выдохом и вдохом, чтоб эхом отдавалась и эпоха.
    Что наше сердце? Утлая ладья. А в ней бы место для второго «я»! Когда любовь в тебе растворена, она в ладье же обретёт себя. Бушует же любви вулкан во все века. Кровь молодит порыв самоотдачи. Сокровище любви всегда – тепло. Угасла Клеопатра в стоне – мой Антоний! А он, предвидя свой конец, сам отдал за любовь побед венец.

     От искр бесперебойных пререканий Шекспир разводит благости костёр, ведя неторопливый разговор с хранителем событий неминучих. Шекспир искусству благородства учит.
    Шекспир любви порывами грешит. В интригах он раскрыться не спешит, сдвигая горизонты ожиданий. Его воображенья древо находит место в тайниках души. 

    Шекспир-алхимик золота не ищет: вчера богач, сегодня – нищий. Он чувств и мыслей открывает взвесь, чтоб в человеке человек воскрес.

                                                                                                                                                                                                                                                                                             Ашот Сагратян
"Венецианский купец" 

    У злобы Шейлока свирепое лицо. Ужели он ущербней тех купцов, которых груз страхует под проценты? Да, он умеет подловить моменты, когда в его мошне у всех нужда, когда всего ценней его дукаты. В беспечности все чаще виноваты. Доверчивости кровь тому виной. Её изъял он из души давно: нет ни навара от неё, ни выгод. А тут найти он помогает выход: себя да с потрохами заложить.
    Он, Шейлок, ведает один, как надо жить. Ну да, из должников он тянет жилы, частенько доводя и до могилы… А тут такой счастливый выпал случай обидчика за мяса фунт помучить, за униженья посчитаться разом. Как тут уму и не зайти за разум, за то, что он еврей, не отомстить? А вдруг другой оказии не быть?!
    Пускай он жид, но принципами стойкий. Он цену знает каждой неустойки. А этой и безмерно высока. С ним даже правосудия рука. И вексель есть. Жаль только – в векселе прореха: не доведёт он дело до успеха. Не испытать победного реванша. Об этом думать надо было раньше. Да, вексель составлялся второпях. Не знал тогда Антонио про страх. Удачлив был, как прежде, при делах. Настиг теперь его несчастный случай… Купец при добром имени и чести падёт как жертва неуёмной мести. Но мяса фунт не вырезать бескровно... И тут он, Шейлок, задышал неровно. За неустойку взять готов дукаты… Теперь перед судом он – виноватый…
    Месть по Шекспиру, коль слепа и злобна, на глупости одни способна. 
                                                                                                                                                        Ашот Сагратян
"Юлий Цезарь"
    
    Вопрос: «А ты, Брут, с ними как?! Тебе ль я враг?» - вспухает тревожной нотой недоумения в трагедии «Юлий Цезарь», соотносимой разве что с Гамлетовским «Быть или не быть?»
    Как известно, обе пьесы созданы Шекспиром почти в одно и то же время. Их появление породило бурю мнений. О «Гамлете» есть море литературы. О его душевной смуте писали и мы. Хуже знаком наш читатель с трениями среди мыслящей части английского общества в связи с появлением «Юлия Цезаря».
    Одних интересовали моральные принципы Брута, его слепая вера в их непреложность, как магическое нечто, способное облагородить человечество, другие задавались вопросом: а не стала ли подгнивать мораль Брута в минуту, когда он осознал, что Кассий вооружил таки его против Цезаря?
    Присутствие духов, в том числе убиенного заговорщиками Цезаря, наполняет пьесу мистикой. Шекспир будто ставит каждого из персонажей перед зеркалом его деяний и просит ответствовать за них.
    Образ орлов, сопровождавших легионы в походе к Филиппам, замеченных Кассием, органично вяжется со штандартами римлян, увенчанными именно орлами. В их нежданном исчезновении уже читаемо поражение Брута и его сподвижников.
    Божий дар Шекспира – в подведении зрителя к мысли о неизбежности кары богов. Ад, разверзаемый в душе его героев, не противопоставляя себя принципам высокой морали, которую исповедует благородный Брут, всего лишь закономерность, порождённая стечением случайностей.
    Открытым Шекспир оставляет лишь вопрос: а мог ли мудрый Брут не поддаться уговорам Кассия?! 
                                                                                                                                                                                                                            Ашот Сагратян

 

ą
Ашот Сагратян,
30 сент. 2016 г., 12:41
Comments