Серафима Могилевская

Серафима Могилевская

          Алина Иохвидова, Торонто

 

Цепь странных совпадений позволила мне впервые за долгие годы пообщаться с этой удивительной женщиной —  замечательной пианисткой – ученицей Генриха Нейгауза, в свою очередь ставшей незаурядным педагогом, воспитателем целой плеяды музыкантов. Она оказалась средоточием множества нитей, тянущихся через целое столетие. Верней сказать, не нитей, а струн, ибо четыре поколения Могилевских всю жизнь посвятили служению музыке.

Думаю, никто не станет спорить со мной, если я скажу, что все любители классической музыки в послевоенной Одессе ( а таковых там было немало) при упоминании имени Серафимы Леонидовны Могилевской обязательно произносили почтительное О-о-о!, уважительно кивали головами и всякими иными, свойственными одесситам, жестами и мимикой давали понять, что они-то уж отлично все понимают. А понимать нужно было так, что лучшего педагога по классу фортепьяно в Одессе тогда не было, вероятно, нет и по сей день. Такие, как она, — явление уникальное. Попасть в ее класс в консерватории было равносильно огромному выигрышу в лотерею.

И ее исполнительское мастерство одесситы высоко ценили. Особенно любим был семейный фортепианный дуэт Серафима Могилевская – Гедеон Лейзерович. Гедеон Лейзерович окончил московскую консерваторию по классу еще одного великого музыканта и педагога, Константина Игумнова, был его аспирантом.

Триумфом педагогического мастерства Серафимы Могилевской стала небывалая, блистательная победа в 1962 году на конкурсе имени королевы Елизаветы в Брюсселе Евгения Могилевского, в то время студента-первокурсника в классе

Г.Г. Нейгауза. Велика была роль Учителя в творческом становлении молодого музыканта, он давно следил за музыкальными успехами сына «милой Фимочки» (так он неизменно обращался к ней в письмах). Еще в школьные годы предрекал ему большое будущее в музыке. И неизменно подчеркивал, что в этом главная роль принадлежит его маме («Браво, мамаша!»).

Но вот прошло уже много лет со дня этой блестящей победы. Волею судеб я оказалась в Торонто. Так случилось, что я стала рецензентом  книги на английском языке о русских и советских музыкантах, написанной Э.А. Зальцбергом. В этой книге одна из глав была посвящена знаменитой пианистической школе Генриха Нейгауза. Я не удержалась от искушения поделиться и своими воспоминаниями об одесской «ветви» этой школы, а именно, о Серафиме Могилевской и ее учениках.

И вдруг, примерно через год после выхода моей рецензии в «Новом журнале», я получаю по электронной почте  сообщение от незнакомой корреспондентки Светланы Шварц из Германии. С удивлением читаю о том, что моя рецензия была прочитана Серафимой Могилевской, живущей ныне в Германии в городе Кёльне, и очень ее растрогала. Она просит передать мне приветы и благодарность. В мою задачу не входит здесь описывать свои эмоции, но представьте себя на моем месте!

А ведь я знала только, что она переехала в Москву после смерти мужа, Гедеона Лейзеровича, в конце шестидесятых годов. И вот теперь живет в Германии! Пятнадцатого ноября 2007 года ей исполнилось девяносто два года, но она по-прежнему полна энергии и, главное, по-прежнему окружена учениками. Не забывают о ней и сын, и внуки, Максим и Александр, сами уже известные пианисты и лауреаты конкурсов.

И еще обрадовало то обстоятельство, что  ее многочисленные ученики, ныне живущие и работающие и выступающие в самых разных городах нашей родины и самых разных странах мира, также с благодарностью помнят о ней. К ее 90-летнему юбилею  в Одесской консерватории ими были организованы чтения и концерт в ее честь,  где прозвучало множество самых добрых слов и где выступали уже ученики ее воспитанников.

Высок интерес к Серафиме Могилевской и в Германии, где хорошо знают и помнят и Генриха Нейгауза, и его выдающихся учеников. В одном из интервью немецкому журналу Piano News  Серафима Леонидовна поделилась своими воспоминаниями о своем творческом пути.

Естественно, речь зашла  о том, как Серафима Могилевская пришла в музыку. На первый взгляд, ничего удивительного в этом не было: расти в такой музыкальной семье да не стать музыкантом! Однако, и слушателей, и меня в данном случае ждало немалое изумление: оказывается, первой специальностью девушки стало нечто, с музыкой никак не связанное. — Я была почти ровесницей революции, и этим объясняется очень многое в моем детстве и юности. Все очень просто: шла гражданская война, нужно было как-то выживать, и на меня просто не обращали внимания. В нашей квартире был рояль, другие музыкальные инструменты, я подходила к роялю, и, когда уже могла дотянуться до клавиш, что-то на нем пыталась изобразить. Когда родители, наконец, заметили этот интерес, они решили учить меня серьезно и пригласили учительницу. Она стала учить меня так, как это было принято: гаммы, упражнения, этюды. И я возненавидела музыку и наотрез отказалась заниматься. Потом была еще одна попытка чему-то меня научить, но опять неудачно. Я никак не желала делать то, что все, мне хотелось играть сложные вещи, Бетховена, Шопена...  Пришлось все это бросить и пойти учиться на инженера. Да, представьте себе! Я изучала математику, физику, химию, инженерные дисциплины — и получила диплом. А потом целых пять лет работала на Украине на разных предприятиях по этой специальности.

Об этом периоде жизни замечательной пианистки и педагога рассказала мне она сама в телефонном разговоре, а также огромную помощь оказали мне воспоминания и письма, которые мне любезно прислала Светлана Шварц, живущая в одном городе с Серафимой Леонидовной с согласия самой С.Л. Могилевской.

 

— В ту пору в Одессе было решено реорганизовать консерваторию, и большую роль в этом сыграл мой отец, Леонид Яковлевич Могилевский. Он, по существу, был руководителем консерватории. И мне вновь захотелось вернуться к музыке. Я подготовила программу для экзамена, но играла  плохо. Меня все же приняли. Учли, с одной стороны, явную музыкальную одаренность, а, с другой стороны,  это была и дань уважения к отцу. Словом, дали мне шанс. Мы учились вместе с Эмилем Гилельсом и Святославом Рихтером, я с ними дружила, особенно с Рихтером. У них была очень культурная музыкальная семья, все дышало музыкой и искусством.

К нам в ту пору приезжали известные педагоги из Москвы, в том числе Генрих Нейгауз. Он прослушивал самых лучших учеников, но меня не слушал ни разу, ведь я не была отличницей.
Но вот я, наконец, решилась  поехать в Москву, чтобы попытать счастья и попасть к одному из тогдашних прославленных педагогов.  В Москве я встретилась с очень взволнованным Эмилем Гилельсом, и он сказал мне:

  Пойдем со мной, я покажу тебе Генриха Нейгауза. Ты не представляешь себе, что это за человек!

И я отправилась с ним. Нейгауз прослушал меня, а потом удивленно сказал:

— А почему я Вас ни разу не слышал в Одессе? Ведь я там часто бывал, и мне представляли  лучших учащихся!

Так я стала учиться в классе у Нейгауза. Это было абсолютно не похоже на все то, что делали другие учителя. Главное в его методе было связано не с техническими приемами, а с умением «слушать звук до конца» и постигать замысел композитора. А для этого требовалась огромная культура, общая эрудиция. На его лекции сбегались все студенты. Это было для меня счастьем.

Перед самой войной я заканчивала учебу в консерватории, и Нейгауз брал меня к себе в аспирантуру.

На одном из концертов в тот выпускной год я должна была играть в одном отделении со Святославом Рихтером, причем выступать после него и завершать концерт! Я бросилась к нему и упросила уступить мне очередь  — мне страшно было даже подумать выступать после него! Он согласился, и триумфально завершил концерт. Однако Нейгауз считал, что мне не следовало трусить.

Все эти планы рухнули с началом войны. Серафима Могилевская вместе с семьей уехала в эвакуацию  и оказалась  в Ашхабаде. А Генриха Густавовича постигла страшная судьба.

 Серафима Леонидовна  в то время была уже далеко от Москвы, но, конечно, ей многое стало известно из рассказов ее друзей и, видимо, из личных встреч со своим учителем. В переписке с Серафимой Могилевской  Нейгауз проявлял большую осторожность и лишь отдаленными намеками касался этой живой раны: ареста, страшного года допросов и пыток на Лубянке,  ссылки, разлуки с семьей,  тяжкой болезни и смерти одного из сыновей...

По мнению Серафимы Могилевской, очень важную роль в освобождении Генриха Нейгауза сыграло открытое письмо-обращение к Сталину коллег и учеников выдающегося музыканта и педагога, среди которых стояло имя Эмиля Гилельса.

Но вот, наконец, начинают доходить в Ашхабад первые письма, положившие начало многолетней переписке.

 

Из Свердловска, от 11 декабря 1943 г., (Печатается с сокращениями)

Дорогая и милая Фима! Простите меня старого болвана и лентяя, что с таким опозданием отвечаю на Ваши милые письма. Писать для меня трудно, потому что мысль бежит с быстротой молнии, а перо так отвратительно медленно тянется за ней.

Но как бы я редко или часто ни писал, помните всегда, что я Вас люблю и ценю, что заниматься с Вами было мне всегда приятно и что я уверен, что мы еще когда-нибудь встретимся и будем вместе работать. У Вас есть и необходимый талант и горение, без которого нельзя быть артистом, а потому я на Вас полагаюсь...

Только не теряйте времени, и каждую минуту, как бы трудны ни были условия, думайте о Вашем совершенствовании. Мы, живущие искусством, все-таки счастливее других. Теперь я это особенно  твердо знаю.

... Есть несколько друзей, с которыми приятно провести время и поговорить. Но иногда страшная тоска по своим близким и родным гложет. Сыну ногу отняли (выше ступни), но сейчас ему лучше. Из Москвы хорошие вести. Дочка хорошо учится. Слава Рихтер завоевывает все больше любви и уважения.

...Фимочка дорогая, пишите мне и сообщайте все о себе, мне все интересно. Обещаю, что всегда буду отвечать незамедлительно. Запасемся терпением и будем ждать конца этой ужасной войны. Так хочется дожить до смысла и до торжества разума над сумасшествием.

Сердечный привет Вам и всем Вашим.

Искренне любящий

Г. Нейгауз

 

Еще одно письмо военной поры, в  котором великий музыкант высказывает

свои сокровенные мысли об искусстве.

 


 

Если бы Бог был милостив ко мне, то разрешил бы мне еще долго жить — чтобы все сделать, на что я способен, — но надежд на это мало, — сердце и сосуды портятся.
Но это пустяки — мы музыканты умираем, а музыка живет вечно — а это главное.

              Так хотел бы Вас повидать, поговорить и послушать! Я всегда любил заниматься с Вами. Боюсь, что Вы уже куда-н. уехали и письмо Вас не застанет. Если получите, напишите сейчас же, я очень всегда радуюсь Вашим письмам – даже почерк Ваш мне нравится – ясный, разумный и темпераментный, как Вы сами. Желаю Вам радостной работы и успехов. Надеюсь, что еще когда-н. помузицируем вместе — е.б.ж.(если буду жив – А.И.)... Целую Вас крепко, шлю сердечные приветы мужу и Вашим родителям. Искренне Ваш друг.  

                    Г. Нейгауз

 

К сожалению, надеждам на совместную работу не суждено было осуществиться. Слишком тяжкими оказались и бытовые проблемы послевоенной жизни, и политическая обстановка в стране. Одна за другой идут «чистки», «космополитические кампании», многие одаренные артисты, музыканты, ученые «не той» национальности остаются без работы. И как оценить те потери, которые несут, в итоге, наука и культура страны – победительницы фашизма?

 

Из письма от 25 мая 1947 г.

О Славе (Рихтере – А. И): то, чтО я знал через четверть часа после моего знакомства с ним, что это дарование гениальное, теперь уже знают все и иначе, как словом «гениальный» его не обозначают (очевидно для сокращения лишних разговоров). Успех его огромен, сколько бы он не играл (а играет без конца), зал переполнен и овации бесконечные. Когда нибудь, я устно, надеюсь, расскажу Вам подробнее  о нем, в письме трудно. Комнаты по прежнему не имеет, слоняется по знакомым, худ и слаб здоровьем. Боюсь, что мы его рано уморим, если так будет долго продолжаться. Денег очень мало. Сбор с концертов в Б. Зале — 30 тысяч, а он получает 450

ЭГ. (Гилельс -А.И.) большой виртуоз и исключительный музыкант со своей собственной, чрезвычайно интересной и весьма современной физиономией. Лидочка (Гинзбург – А.И.) прекрасно кончила Консерв., все ей поставили 5 с +, тем не менее в аспирантуру не попала (по соображениям не музыкального свойства) Состоит педагогом-иллюстратором  (это интересное занятие) в Педагогическ. Училище, и там ее чрезвычайно высоко ценят. Еще бы нет!

Что о себе? Работаю... и сколько! Последний мой концерт из цикла Скрябина по случаю 75-летия) состоял из 1-й Сонаты, прелюдии ор.11, фантазии ор.28, 6-й, 8-й и 10-й сонат и нескольких мелочей. Учеников –миллион! Езжу раз в месяц в Л-град на 4-5 дней. С вокзала в Консерв. — из Консерв. на вокзал! О жжжж-изнь, о молодость!

 

На решение Серафимы Могилевской вернуться после войны в Одессу главное влияние оказало рождение сына Жени.  Интересы маленького ребенка и семьи ставятся отныне во главу угла. Нейгауз понимает эти соображения, тем более, что не очень надеется отныне на успех своих хлопот и ходатайств за учеников. А Серафиме Леонидовне остается на достаточно длительное время довольствоваться местом педагога в школе им. П. Столярского в Одессе. Я думаю, что в ту пору там преподавали очень хорошие педагоги, но осмелюсь предположить, что во многом именно благодаря ее труду эта школа в то время дала так много одаренных пианистов. Выпускники школы той поры очень выгодно отличались от многих других не только техникой игры, но и вполне зрелым мастерством и вдохновенным исполнением произведений. А Серафима Могилевская начала разрабатывать совершенно новый метод преподавания фортепьянной игры.

 

— Этот эксперимент я начала ставить на своем сыне Жене. Я не хотела, чтобы повторялись те ошибки, через которые прошла я сама в детстве и юности. Годы обучения в классе Нейгауза позволили мне многое понять и пересмотреть в обычных методах преподавания музыки. Мой муж очень возмущался моими приемами, но я была тверда: «Папаша, закройте дверь, мы сами разберемся во всем». И время показало мою правоту.

Чем старше становился Женя, тем чаще упоминает его имя в письмах к Серафиме Могилевской Генрих Нейгауз:

 

«....Дорогая Фимочка, крепко Вас целую; м.б. бог занесет в Одессу, тогда увидимся. А нет — приезжайте в Москву на каникулах. Сердечные приветы всем Вашим; Дворкина говорила, что сын — чудный. Радуюсь за Вас!

Ваш ГНейгауз»

 

«...Милая Фима, пишу Вам очевидный вздор, а главное (не вздор) хочу Вам сказать сейчас: что я очень люблю Вас и Вашу чудесную семью, и в особенности Вашего сынка, на которого возлагаю большие и серьезные надежды! Ваш друг и доброжелатель

ГНейгауз

Но пройдет еще несколько лет, пока Евгений блестяще окончит школу им. Столярского и станет студентом Московской консерватории в классе Г. Нейгауза.

В Одессе никто не удивился тому, что Евгений Могилевский был принят в Московскую консерваторию (удивил бы любой иной вариант). Но то, что он еще на первом курсе отправился, вместе с другими, старшими и более опытными музыкантами, как, например, Николай Петров, на один из самых ответственных международных конкурсов в Брюссель — о! это уже было удивительно даже для заядлых одесских меломанов.

Впрочем, как оказалось, попал он в число конкурсантов почти случайно, поскольку заболел основной претендент

Конечно, не только одесситы переживали и «болели» за своего земляка. Серафима Леонидовна получает письмо от Генриха Густавовича, в котором чувствуются и волнение, и большая усталость.

 

22/6/64 Планерское Крымской обл., ул. Калинина 11 проф. Табрическому  для меня.

Дорогая Фимочка! Хотел бы очень знать что-нибудь о Вас и о Жене. Очень прошу Вас: не поленитесь вместе с Женей написать мне по указанному выше адресу, как только Женя вернется и расскажет о всех своих делах. ....

... Мой «мотор» сдает. Неделю даже лежал, кололи камфорой и кордиамином, теперь немного лучше.

Все это – нормально в моем избыточном возрасте, — очевидно довольно небо коптить. Но надеюсь все-таки, что в сентябре увидимся...

Целую Вас крепко.

Очень жду письма.

Ваш  ГНейгауз

 

Из-за плохого состояния здоровья Нейгауза бОльшую часть трудов по подготовке программы к конкурсу пришлось взять на себя Серафиме Могилевской. Она также играла партию второго фортепьяно при разучивании 3-го концерта С. Рахманинова. Исполнением этого концерта Евгений окончательно покорил сердца и слушателей, и членов жюри.

И вот, наконец, итоги конкурса становятся известны. Как потом пересказывали друг другу одесситы, Женя позвонил матери из Брюсселя и сказал: «Первая и вторая премии – у пианистов из Советского Союза». И только после расспросов родителей скромно признался, что первая премия именно у него!

Хотя в личном разговоре Г. Нейгауз предсказал такой итог, изумлению всех не было предела. Конечно, тут же было послано сообщение об этом триумфе Генриху Нейгайзу. В ответ он написал большое письмо, из которого привожу только маленький фрагмент.

 

6/8/64

Дорогие Фима Женя и Гедеон Израилевич!

 

Наконец-то Вы мне написали! Но я понимаю, что Вам не до того было! Радуюсь успехам Жени не меньше, чем Вы сами. Больше всего я сочувствовал тому месту в Вашем письме, Фимочка, где Вы пишете: «...и тут я расплакалась». Еще бы!

Откровенно говоря, я не ожидал именно 1-й премии, зная холодок  жюроров и случайность их решений. Я не думал, что те качества натуры и дарования, которые я так люблю [у] Жени, будут оценены по достоинству. Но фраза Jonrena убедила меня, что есть хорошие люди и между жюрорами. Теперь только — отдых и хорошая, спокойная неспешная работа!

Женя спрашивает, что учить. В конце концов при его уровне виртуозности он ведь может играть все, что угодно. Пусть играет то, что больше всего хочется играть.

Я лично желал бы, чтобы он приготовил (во благовремении) еще хотя бы 2 из последних сонат Бетховена (ор.101 и ор. 106!), несколько сонат Скрябина (после чудесного исполнения Рихтера Скрябин наконец стал пользоваться большим вниманием аудитории и за рубежом) — и конечно еще некоторые этюды Шопена, Листа, Скрябина, побольше Дебюсси, Стравинского, Рахманинова (который Жене особенно хорошо «удается»). Как видите, это программа maximum. Надо тоже выбрать что-нибудь из наилучшего, что сочинили молодые советские композиторы (помимо Прокофьева, Шостаковича, Хачатуряна).

К сожалению, предчувствия  великого музыканта о смерти вскоре сбылись. Это письмо оказалось одним из последних в многолетней переписке Учителя и ученицы. Завершилась целая эра в истории исполнительского искусства Советского Союза. Но не завершилась сама музыка, прекрасные традиции, заложенные великими мастерами и преумноженные их талантливыми учениками.

В заключение  хочу выразить особую признательность Светлане Шварц, без которой эта публикация не была бы возможной.

 


Серафима Могилевская с сыном Евгением.

Надпись С. Могилевской  на фотографии:

Одесса, Манежная улица, 1946г. Общежитие консерватории

Дарственная надпись на фотографии:

«Моей талантливой и темпераментной ученице от искренне преданного  ГНейгауза»



Comments