Бажов Павел Петрович

Бажов Павел Петрович 1879-1950

Русский писатель, сказочник. Мотивы и образы уральского фольклора о самоцветах, старателях и мастерах-ювелирах в сказах. Сборник «Малахитовая шкатулка» 1939. Автобиографическая повесть «Зелёная кобылка» 1939, мемуары «Дальнее - близкое» 1949. Гос премия СССР 1943 года.

Портрет Бажова Павла кисти художника Самойлова Г.

О жизни и судьбе Павла Бажова

Источник: Скопина К. Мастер, кудесник: Послесловие. / Клара Скопина // Бажов П.П. Малахитовая шкатулка./ П.П. Бажов; составитель и автор послесловия Клара Скопина; художник Геннадий Самойлов. - М.: Издательство «Республика», 1992. - 304с.

Истинная жизнь человека — это то, что передается и остается от него другим. Любимым, друзьям, семье. Близкому и более широкому окружению. И тем, с кем просто пересеклась хотя бы однажды дорога жизни. И чем богаче одарила человека природа — талантом или просто щедростью душевной (которая, может быть, и есть самый загадочный и жизнетворный талант!),— тем больше людей попадают в орбиту одной человеческой жизни. Тем счастливей его судьба: тепло его души, свет личности еще долго-долго остается частью общей жизни, незаметно для нас очищая и согревая, выводя за пределы обыденности.

Истинная жизнь человека — это жизнь мастера.

И не так уж важно, в чем выразилось это мастерство: в высоком слове или тонком ремесле. В очищающие мгновения встречи с мастерством ты не можешь не спросить себя: а я? Что есть я на земле? С чем пройду? Что оставлю? Чем помянут меня?

Уникальная книга сказов писателя Павла Петровича Бажова, состоящая словно бы из россыпи уральских самоцветов и потребовавшая от мастера десятилетий кропотливого труда над непо­вторимым языком и образами, останавливает нас в сегодняшнем хаосе страстей, в атмосфере душевного одичания именно этим вечным вопросом: на что же уходит твоя жизнь? Что вспомнят о твоем времени через пятьдесят лет? Чем ты отчитаешься за свое существование?

Чем же проникает в душу такая простая, такая порой горемычная жизнь? Как удалось автору превратить привычное в мгновения пронзительной красоты?..

Он знал жизнь, о которой писал, не понаслышке, не по описаниям — его знание было первично, ибо всеми корнями души и сознания он был оттуда, из нескладной жизни своего дерзкого на язык отца, рабочего человека Петра Бажова, которого перебрасывали за неломкость характера из Сысерти в Полевское, из Полевского в Сысерть, из одного глухого заводского поселка в другой, а то и сибирский Абакан уже грозил стать неведомой реальностью, перед которой даже суровый Урал казался краем обетованным. Он любил покосное и ягодное время, когда наделенные крохотным наделом вчерашние крепостные крестьяне, приписанные к заводам, могли отвести душу на сенокосе, на свежем воздухе, отдышаться от плавильных печей и рудника.

Наблюдательным и острым детским взором он проникал в картины каторжного быта уральских углежогов, за которых и девушки из чужих поселков, со «стороны», редко шли замуж,— на каторжную куренную работу. Особенно тяжко приходилось молодым женщинам и подросткам — неограниченная власть старшего в семье, вынужденно сурового, а то и жестокого удерживала от распада семейный коллектив, которому порой просто невыносимой становилась замкнутая, изо­лированная жизнь семейного клана. В описанном по детской памяти Полевском мы так и слышим окрик старшего: «Робь, не ленись! Урежу вот бадагом-то! Не погляжу на отца с матерью!»

«... Полудикую, тяжелую, но относительно сытую жизнь,— вспоминает П. П. Бажов,— вели лишь семьи, которые из поколения в поколение занимались углежжением. Обычно это были многолюдные и многолошадные семьи, которые большую часть времени жили в лесу. Летом «до белых комаров»  заготовляли сено, и в остальное время года для всех было много работы по укладке и засыпке куч...

О положении наемных рабочих — хоть редко, а все-таки это бывало — едва ли надо говорить. Таким горемыкам приходилось жить впроголодь, в самых первобытных условиях и «ворочать вовсю», а плату тут ужать умели...»

Не случайно и в сказах возникает образ сурового старшего, которому приходится безжалостно требовать хорошей работы, учить ремеслу без поблажек и снисхождения — ибо еще безжалостней жизнь, и если не научишься хорошо работать — пропадешь. В жизни ценится умная голова и умелые руки — чем бы они ни занимались.

Скитания неугомонного отца, которого заводское начальство, уволив за строптивость с одного завода, подолгу «выдерживало», прежде чем отправить на другой, научили мальчика Бажова видеть, чувствовать, сравнивать различие природы, человеческих отношений, уклада жизни в разных уголках могучего, сурового края. Если в Сысерти и в Северском, где улицы с нагорья спускались к заводским прудам, возникало чувство простора, воздушной перспективы, осветления, как пишет Бажов, то в Полевском, куда их загнал очередной конфликт отца, в узких, длинных улицах, упирающихся одним концом в насыпь плотины, казалось «глухо, как в яме...»

Глухой угол, где находился Полевской завод, называли ямой за оторванность от других жилых мест, за лесные дороги и тропки, по которым приходилось добираться возчикам железа и меди сначала до бывшей крепости Горный Щит, а уж потом, после ночевки, до Екатеринбурга. А к западу от Полевского не было даже и проселочных дорог: лес, лес, и редко-редко — «покосные балаганы», в которых ночевали на сенокосе, да охотничьи избушки, да землянки углежогов. За лесами начиналась лесостепь, и туда, на реку Бардым, на верховых или пешком (про такие дороги говорилось: «Верхом либо пешком — сердцу радость, на колесе — кишкам надрыв») отправлялись за малиной, которой было видимо-невидимо...

Этими детскими ощущениями, тревожной тайной дороги, запахами пихтача да ельника, покос­ных лугов, веселым перешептыванием берез, сверканьем и плеском реки под нещедрым уральским солнышком проникнуты сказы Бажова. Сколько ни написано исследований — монографий, диссер­таций, воспоминаний, статей о поэтике бажовских сказов, а все так же остается неразгаданной их молодая, почти детская свежесть восприятия и изображения жизни, бесконечное разнообразие ее чудес, ее щедрых даров. Откуда они? От характера ли любимых Бажовым героев? Вот таких, как Илюшенька из «Синюшкина колодца»: «И от всех ему наследство досталось. От отца — руки да плечи, от матери — зубы да речи, от деда Игната — кайла да лопата». И живет он по простому бабкиному завету: «Ходи веселенько, работай крутенько, и на соломке не худо поспишь, сладкий сон увидишь. Как худых думок в голове держать не станешь, так и все у тебя ладно пойдет, гладко покатится. И белый день взвеселит, и темна ноченька приголубит, и красное солнышко обрадует. Ну, а худые думки заведешь, тут хоть в пень головой — все немило станет». А худые думки — это про деньги да про богатство. Богатство только тогда крепко, когда попадает разумному, да удалому, да простой душе. И то когда получишь свое из рук природных охранителей его — Хозяйки Медной горы или бабки Синюшки, которая и красной девушкой обернется, чтобы больше, чем любым богатством, осчастливить чистую душу этим видением незабываемой, неписаной красоты.

Чем берут за душу при каждом новом прочтении странные, хотя и совершенно реалистические произведения, нисколько не живописующие жизнь, а просто отливающие ее собственную живопись в слова, поступки, события, сюжеты? И чем забирают эти слова, словно бы и не автором сказанные, а просто внушенные ему кем-то, через него переданные нам откуда-то, из какого-то другого мира? Совершенно реального — но недоступного. Я нисколько не сомневаюсь в его существовании — но нет мне туда входа. Надо сохранить три волшебных перышка бабки Лукерьи, натуго перевязанных синей ниточкой, чтобы допустили в потайной, щемяще-прекрасный мир, где обыденность и каторга ежедневного труда ничто в сравнении с его радостями: чудом Великой красоты, которая открывается упорному и трудолюбивому зеленой ли ящеркой, Серебряным ли копытцем, царицей ли гор. И горят неземным огнем слезы-камушки, и смеется царственная красавица в маленькой пуговичке над жадным да ничтожным, и божественной красоты Каменный цветок дарит счастье и несчастье Даниле, и доченьку Степана Танюшку одаривает своей собственной красотой, видно, полюбившая его Хозяйка Медной горы, и драгоценности Малахитовой шкатулки живым теплом греют дочку великого мастера, душа которого томится одной жаждой — возможного (или невозможного) совер­шенства...

Чудо сказов в том, как естественно и органично сливаются эти два мира: грубовато-реального, плотно наполненного репортажно точной информацией, дающей драгоценные знания о географичес­ком месте и историческом времени — геополитическом пространстве жизни XIX — начале XX века. И другой — полный ожидания чуда, готовый к встрече с необыденным, с волшебством, сказкой. Ни одного фальшивого слова или интонации в переходе от одного к другому: совершенно естественно волшебство вступает в реальность или реальность переходит в волшебный мир, пересту­пив заветный, часто невидимый порог. Сказы внушают категорическое убеждение: многомерность бытия — это и есть реальность. Чем талантливей твоя душа, чем больше хочешь ты познать («Вот мне и припало желание так сделать, чтобы полную силу камня самому поглядеть и людям показать...»), тем полней откроются тебе тайны незнаемого.

Сам Павел Петрович Бажов в автобиографической повести «У старого рудника» дает свое толкование такого органического присутствия в самой жизни «тайных сил». «Условия труда в горе в крепостное время были самые тяжелые. В сущности, это была самая тяжелая форма каторги, из которой выхода вовсе не было. В таких безвыходных условиях крепостные горнорабочие могли мечтать лишь о помощи со стороны непонятных им «тайных сил». В результате Хозяйка горы. Полоз и все их слуги из безразличных хранителей недр превращаются в силу, дружественную горнорабо­чим и определенно враждебную, противодействующую барину и всем его прислужникам. Естествен­но поэтому, что в таких сказах появляется много крайне непонятного и невыгодного для заводского начальства. Сказы начинают преследоваться, и поэтому они становятся «тайными»: их передают тайком от начальства, которое обычно изображается в сказах в довольно непривлекательном виде».

Малограмотное наемное начальство крепостных времен, верно служившее хозяину, редко наезжавшему на свои заводы, само верило в «тайные силы». «Хозяйка горы» удерживала порой от последнего жестокого шага: ведь в сказах она всегда была на стороне рабочих, да и то не всех, а только тех, кто не робок, не унижается перед начальством, не жадничает при удаче, честен перед своими товарищами.

Сказы Павла Петровича Бажова — не сочинены, не выдуманы. Они словно выкристаллизова­лись из двух пластов — самой народной жизни и ее творческого воспроизведения — народного заводского, горняцкого фольклора. Феномен уральского заводского фольклора до Бажова был мало известен и почти не изучен. Родившиеся в рабочей среде сказы передавались устно стариками рассказчиками вроде деда Слышко. Образы этих сказов вошли в обиход. О Медной горе говорили как о живом существе, непредсказуемо суровом.

Когда стало ясно, что придется переезжать в Полевское, бабушка Бажова на его расспросы о Медной горе — «Гумешках этих страховитых», где когда-то раньше жила, призналась: «Вспоми­нать-то про это неохота. Как жили там, так вовсе я в ту сторону не глядела, где эта самая Медная гора». Понять бабушку было легко: «Самое это проклятущее место. Сколь народичку оно съело! Сколь народичку! У моей-то золовушки парня вовсе в несовершенных годах гора задавила. А дев­чушка у ней — у золовушки-то — на этой же горе сгорела. Вовсе себя потеряла, как без ума сделалась. Бегает да кричит, и понять нельзя. Брата-большака у моего-то старика тоже гора изжевала. Семью осиротил. Пятерых оставил. Кум Матвей, на что здоровый мужик был, и того уродом гора сделала: плечо ему отдавила...»

Из пяти заводов Сысертского горного округа Полевской завод, откуда родом был отец Бажова, числившийся по паспорту крестьянином Полевской волости и завода и. куда по наряду его воз­вращали снова, считался сущим наказанием для сысертских жителей. Сысерть стояла при большой дороге, разный народ мимо проезжал, веселил жизнь. Потому отсюда на Полевской завод добром не ехали. Бабушка, и та попала в Полевское силком: она была «коренных сысертских родов», но в молодости попала «в число обменных девок, коих отправили на старый завод для принятия закону с тамошними парнями»: «Не по один год это было. Как успенье пройдет, так и объявится этот девий набор на старый завод. Сирот, конечно, в перву голову хватали. Ну, и отецких задевало. Стражников еще пошлют с возами-то, чтобы которая не убежала. А кто убежит, коли все без ума ревут. Слезная в ту сторону дороженька! Слезная... Вся девичьими слезами полита... Хорошо вот я усчастливилась, согласно со стариком прожила. Так ведь это редкость. А сколько народу загинуло из-за этой штуки!..»

Сегодняшнему читателю и представить немыслимо, как привезенные таким диким способом девушки принимали закон «с кем укажут». Бабушка Бажова, выйдя замуж по приказу, прожила с мужем двадцать лет, вырастила детей, но с падением крепостничества подбила мужа на возврат в Сысерть, и он перешел из медеплавильщиков в доменщики. Но судьба в образе заводского начальства еще раз повернула жизнь Бажовых, возвратив их в «глухой угол».

И не знала, не ведала бабушка, что именно ее внук откроет миру никому неведомые Гумешки и восславит их природное богатство — малахиты и медную лазурь, медный колчедан и красную медную руду, медь самородную и фольбортит... Восславит не как геолог, воскликнувший: «Да ведь на Урале — вся таблица Менделеева!» Восславит как сказочник, сердцем принявший легенды и были из уст неведомых, битых и мучимых, но не забитых и не сдавшихся, не утративших озорства, юмора предков, взявших себе в союзницы не кого-нибудь, а самое раскрасавицу Хозяйку Медной горы, создавших свой кодекс рабочего человека: не богатство, не деньги, а честность, талант, мастерство, открытая душа, товарищество. Каменный цветок сказового мастера стал символом Урала для многих стран мира. Его богатства, красоты, характера. Все неверно, все ненадежно, все преходяще — и только умные рабочие руки да добрая душа не подведут, не дадут пропасть...

Может быть, покажется слишком прямолинейным связывать его собственную жизнь с кодексом, вобравшим мудрость многих поколений простых людей, но так оно и было. Когда пришел его черный час и неизвестно за что его, журналиста и писателя Бажова, уже опубликовавшего первые сказы, участника первого съезда писателей, а до того — учителя, окончившего семинарию, но выбравшего жизнь в миру, просветительство; а до того — активного участника революционного движения 1905 года;   а   до   того   участника   Февральской   революции,   добровольца   Красной   Армии;   редактора «Окопной правды»... Плен, побег, участие в партизанском движении в Сибири, в Томском урмане: участие в подпольной работе в Усть-Каменогорске...

Из письма жене и детям, о которых болело сердце, потому что и над ними висел меч колчаковской расправы: «И для своих, и для чужих ребят не могу допустить владычество этого проклятого денежного мешка. Его свалить — ничего не жаль. И все-таки свалим... А если не случится возвратиться, не раскисай, не падай духом — у тебя дети. Помни мою последнюю просьбу — воспитай, как я говорил. Прощай, поцелуй ребят». После этого были годы яростной, всепог­лощающей, разнообразной журналистской работы (о ней написаны десятки исследований)... И по­сле этого — черный тридцать седьмой год.

Он встретил дома вернувшуюся из школы любимую младшую дочку Ариадну и попросил: «Завтра ты пойдешь в школу и скажешь, что твой отец исключен из партии... Очевидно, тебе не позволят остаться председателем отряда и старостой класса. Тебе этого не доверят. Поняла?»

Его не только исключили из партии, но и сняли с работы. Никого не интересовало, на что будет жить его огромная семья.

А дальше... Дальше он надел рабочие сапоги, рукавицы, взял лом и стал выкорчевывать во дворе валуны, сносить их в кучу, расчищать землю под огород, вскапывать грядки, сеять и убирать урожай. Он работал. С утра и до вечера. Каждый день. Целый год. Огород кормил семью. А ночью он писал. Готовил книгу сказов. Такие ли потрясения колотили героев его книг? Минуют и черные дни, если будешь работать.

И как положено и в жизни, и в книгах, за бедой, если не струсишь, не сломишься, придет совсем иной день. В 1939 году 28 января, в день шестидесятилетия писателя, журна­листы и издатели Свердловска преподнесли великолепный подарок — первое издание «Ма­лахитовой шкатулки». Она венчала двадцатипятилетний литературный труд. Труд — в полном, объемном смысле этого слова. Не только за письменным столом (точнее, за старенькой конторкой, о чем — ниже). Он кропотливо изучал историю Урала и уральских заводов, обычаи и нравы земляков, семейные предания, происхождение заводских династий мастеров. Журналистская подвижная работа дала возможность собрать перлы уральской речи. Он завел «карточки», в которые заносил поразившие его слова, поговорки, мысли, толкования. Это не была академическая кар­тотека — нет, живая стихия народного языка и народной мысли в их неразрывной целостности, кристаллами проблескивающая затем в сказах.

Но самая большая работа относилась, конечно, к изучению, собиранию, переосмыслению и перевоссозданию уральского заводского фольклора, рожденного в самих недрах народной жиз­ни — в Гумешках, у старого рудника, в куренных землянках углежогов, в покосных балаганах,— и передаваемого из поколения в поколение изустно. Он собирал, изучал, сопоставлял события сказов, их настроение, атмосферу с «историческим фоном». Бажов «заболел» этим с детства, когда, после переезда из Сысерти, новый дружок привел его к лучшему сказителю дедушке Слышко, и позже, пропуская детские игры, он бежал к караулке послушать очередной сказ. Дедушка Слышко (по другим прозвищам «Стаканчик» и «Протча») — Василий Алексеевич Хмелинин, почитаемый взрослыми за балагурство, острый язык, доскональное знание всех предполагаемых и проверенных промысловых мест, сильный, могучий когда-то, но ссутуленный и высушенный работой в Медной горе,— для детей был не просто пересказчиком чудес, но и живым чудом. Ведь через него одна эпоха переходила в другую! Он работал еще в «крепости», в крепостное время, и сам пережил многое, что досталось его героям. С великой благодарностью напишет о старом сказителе Хмелинине Бажов в сороковом году: «Большой жизненный опыт, живой ум и несомненный талант художника давали Хмелинину возможность легко и свободно вводить в сказы живые детали из жизни горняков, хорошо видеть и слышать героев своих сказов, в том числе и «тайну силы».

Своими уникальными сказами Бажов первым привлек внимание к уральскому горняцкому, заводскому фольклору, не уставая удивляться его мудрости, многосложности, богатству народных характеров, им воспроизведенных.

Огромный, поистине народный литературный труд был справедливо оценен современниками. В 1943 году за «Малахитовую шкатулку» присуждена Государственная премия, в 1944 году Бажов награжден орденом Ленина, в 1946-м Павел Петрович избран народным депутатом Верховного Совета СССР, в 1947-м — вышла первая книжка о Бажове Л. И. Скорино, в 1949 году — Бажов член Президиума Всемирной конференции сторонников мира, в 1950 году— снова депутат Верховного Совета. Он был избран ответственным секретарем Свердловского отделения Союза писателей, назначен главным редактором областного Госиздата, позже — главным редактором «Уральского современника».

Насыщенность последнего десятилетия его жизни была не то что удивительна — он ведь так прожил всю свою жизнь,— но, пожалуй, вдохновляюща: годы не обходили и не щадили и его, умаляя силы, высасывая здоровье, а он жил с молодой ответственностью, ни в чем не делая себе поблажек.

Он был настоящим народным депутатом. Настоящим народным писателем. Настоящим журналистом, настоящим историком. Настоящим — значит, ответственным в полную меру своего обществен­ного и профессионального положения, деятельным — до предела отпущенных природой сил.

Ему удавалось сохранить при этом все ту же изначальную учительскую скромность и строгость к себе. Когда, после опубликования очерка «Ермаковы лебеди», историческая энциклопедия пред­ложила Бажову написать статью о своей версии уральского происхождения Ермака, которая возникла на основе кропотливого собирания и исследования неизвестных историкам фактов, он отказался. Он считал, что его предположения недостаточно обоснованны; одно дело — сказ, другое — неподкупная история... Дома объяснил: «Не пристала мне академическая камилавка...»

Скромность только подтверждала в нем черты по-настоящему крупной личности. Мелкая фигура никогда не обронит ни крохи славы. А он, после первой волны широкого признания, напишет в сороковом предвоенном году: «Воспроизведенные по памяти, притом почти через полвека, сказы Хмелинина, конечно, потеряли ценность фольклорного документа. Неизбежно кое-что могло прийти и от других сказителей, и от производившего запись. И если даже в таком виде сказы были замечены и вызвали широкий интерес, то это лишь говорит о высокой значимости фольклора, связанного со старыми уральскими рудниками». Себе Бажов отводит самую малую роль — записчика сказов!

И через десять лет, когда сказы его пронесут во фронтовых планшетах или просто за пазухой его земляки, когда ими будут зачитываться в собственной стране — Советском Союзе и коллеги писатели будут писать ему глубокие и горячие письма, когда его уже издаст Будапешт, София, Варшава, Братислава, Бухарест, Прага, Осло, Париж, Белград, он снова упорно повторит на празднике своего семидесятилетия: «Это внимание, разумеется, не ко мне, а к тем безвестным творцам, материал которых дошел до меня и стал доступен читателям. Моя роль в этом второстепенная...»

Он был сыном своего народа, своей малой и большой Родины, своего времени, и если чему и радовался, так тому, что выпало ему стать звенышком в цепи времени. Ибо нет ничего важней завета: чтоб не распалась связь времен! А ведь прошлое перетекает в будущее через нас, людей. Через дела и мысли, сердцем освященные.

На том славном юбилее, торжественно отмеченном в просторном зале Свердловской филармо­нии, будто предчувствуя близкое завершение земного бытия, он словно прочертил систему координат своей жизни. Осями координат были — творчество и семья. Или, вернее, семья и творчество. И так же, как в творчестве, и в семье он не считал себя главным: «Для меня эту тропу в жизни проложила моя жена Валентина Александровна, которая взяла на себя все житейские заботы и тяготы, которые так осложняют жизнь. Благодаря ей я прошел жизнь по утоптанной тропе и мог спокойно работать...»

Ночные творческие бдения, когда ровно дышал его любимый домишко, построенный на учительские еще гроши, две замужних дочки — студентки с мужьями, любимая младшая, которая спала из-за тесноты с ними в родительской комнате, сынок, теща, жена — и он, за старенькой, еще отцовской конторкой, сделанной руками деда, над стопкой бумаги... Огород, кормивший их, на котором он с поэтическим азартом выводил свой особый розовый сорт картошки, и вывел, и гордился им... Это и была его утоптанная тропка.

Легкий и светлый дом Бажовых, бесхитростно и с нежностью воссозданный дочерью писателя Ариадной Павловной Бажовой-Гайдар в книге «Глазами дочери», словно отталкивал, отвергал все тяжелое и темное, что было свойственно быту уральских глухих углов. Сам этот семейных ковчег — еще одно творение духа Бажова: он всегда был открыт людям — открыт буквально, физически, в любой час дня; как бы трудно ни жилось, в нем легко дышалось старым и малым, друзьям взрослых и друзьям детей, всегда и все принадлежало всем — последний ли кусок хлеба, гора пирожков, настряпанных верной Валентиной Александровной на проданное обручальное колечко... И они умудрялись, живя на одну его зарплату и огородом, выкраивать и на театр, и на книги, и на то, чтоб приветить и накормить неожиданных гостей, даже в войну. Хотя бы лепешкой из редьки... И никому не было тесно, и никто не был лишним. Ее родные, его родные — все были опорой друг другу в час беды и в час радости. В его сердце всем находилось место. Он всегда помнил заботы каждого и для каждого находил время и слово... Ничто не изменило привычек и обычаев учительского дома — ни слава, ни мало-мальский материальный достаток последних лет.

Образ дома Бажовых представился мне много раньше, чем я прочла книгу его дочери. Может быть, потому что я услышала о нем при обстоятельствах особенных, необыденных: в далеких пятидесятых на палубе белоснежного теплохода, несшего нас в чудесное путешествие по пяти морям и двум океанам, и все казалось сказочным, волшебным, нереально-прекрасным. Рассказывал Иван Николаевич Тюфяков, знаменитый уральский фотомастер, сам человек из легенды — фронтовик, вернувшийся с войны без ноги, но не оставивший живой, подвижной профессии, требовавшей огромных физических сил. Дружески бывавший в доме Бажова, создавший лучший его, философский фотопортрет     портреты  многих  замечательных людей  своего времени, в числе  их  и  маршала Жукова, тоже дружившего с Бажовым, и еще уральские и европейские жанровые и монументальные серии), Иван Николаевич с интонациями сказителя, с лукавой улыбкой, спрашивал: «Что, не верите? Вот так ночью за своей конторкой он и писал... Все спят. Тихо-тихо. Только соловьи в саду. Слышали майских соловьев? Ну, вот, он да тишина, да соловьи... И так всю ночь напролет... А утром выйдет к семье, глаза веселые, с искрой — ну опять, значит, кудесничал... Так совсем и не спал... Днем-то он совсем не мог писать: работа, большая семья, люди постоянно в доме. А ночь — самое время для волшебников. Так и не спал».

Мне казалось,  Иван  Николаевич разыгрывает меня — можно ли  совсем не спать?  Но в соловьи-то и правда ночами слышней всего, мой дед специально водил нас слушать их в полночь, в близкий к нашему дому сад-дендрарий. Уральские старики красоту жизни понимали. Вот и остался в сознании образ бессонного кудесника, который в ночной тишине, стоя над спящим семейством, ведет свой корабль в сказку. Книга дочери только подтвердила и укрепила этот образ.

Наша жизнь — это то, что остается от нас в людях. Даже задетых по касательной. В 1970 году, двадцать лет спустя после кончины Бажова, я встретила удивительного человека — известного время   собирателя   бесценных   уральских   самоцветов   Чудновского.   В   однокомнатной   квартире битком забитой и заставленной, в столах, в застекленных и открытых шкафах, в тумбочках и на полках   были   сложены   и   выставлены   сотни   и   сотни   обработанных   и   необработанных   камней. Сиреневые аметистовые друзы, кристаллы горного хрусталя, исландский шпат, халцедон. Но душой  коллекции была яшма. Так называемая пейзажная яшма. Плашки большие и совсем миниатюрные,  необработанные  с  одной  стороны  и  отшлифованные  по  срезу  представляли  собой  изящнейшие  пейзажи в духе старых европейских мастеров, и каждый был уникален, неповторим и неповторяем. Я  не  берусь  их описывать — это можно только  смотреть!  Насладившись моей  потрясенностью, Чудновский открыл еще ящичек и достал несколько плашек «сюжетной яшмы». На одной, помню, были голубые танцовщицы Дега.

«Что это за чудо?» — спросила я. «А это дело всей моей жизни... Долго рассказывать. Перед войной я работал в министерстве и попросту бежал из Москвы, чтобы не дождаться ночного стука в дверь. Может быть, за мной бы и не пришли. Но нервы сдали. Я бежал на Урал один, без семьи, чтобы ее не подставлять... Скитался, читал лекции по экономике... И вот попались в руки сказы Бажова. Знаете, у меня словно пелену с глаз сдернуло. Чудеса были вокруг меня, а я их не видел. Я стал бродить по отвалам — а их существовало великое множество,— искал камни, учился смотреть  на них глазами бажовских камнерезов. И знаете, это пришло. Не сразу, конечно. Но озарило. Я стал  понимать секрет необработанного камня — как его разрезать, чтобы выявить картину!.. О, об этом можно говорить сутками...  Моя жизнь наполнилась великим смыслом.  Спасибо ему, сказочнику. Теперь вот одна задача — как найти музей, который принял бы клад. Пишу во все газеты. Живу на  уколах, боюсь помереть раньше времени, не найдя восприемника. Ведь в конце концов человек создает только для того, чтобы передать другим...»

Эта встреча сегодня мне кажется символической. Одна жизнь входит в другую. Из одной, как из зерна колос, вырастают другие. Как важно понимать это сегодня: мы — лишь то, что остается от нас в людях.

Спасибо светлому сказочнику, подарившему нам самоцветный мир!

Ниже предлагаем вам, уважаемые читатели, выдержки из сказов Бажова П.П., в которых заключена красота народного слова и вековая народная мудрость
(рисунки художника Самойлова Геннадия)

 Сказ «Медной горы хозяйка»

... - Кого мне бояться, коли я в горе роблю!

 - Вот и ладно, - отвечает малахатница. - Мне как раз такого и надо, который никого не боится. Завтра как в гору спускаться, будет тут ваш заводской приказчик, ты ему и скажи, да смотри, не забудь слов-то:

 «Хозяйка, мол, Медной горы заказывала, тебе, душнОму козлу, чтобы ты с Красногорского рудника убирался. Ежели еще будешь эту мою железную шапку ломать, так я тебе всю медь в Гумешках туда спущу, что никак её не добыть».

… И вот пошли. Она впереди, Степан за ней. Куда она идет - всё ей открыто. Как комнаты большие под землей стали, а стены у них разные. То все зеленые, то желтые с золотыми крапинками, на которых опять цветы медные. Сияние тоже есть, лазоревые. Однем словом изукрашено, что и сказать нельзя. И платье на ней - на Хозяйке-то - меняется. То оно блестит, будто стекло, то вдруг полиняет, а то алмазной осыпью засверкает, либо с красна медным станет, потом опять шелком зеленым отливает.

… Не обзарился ты на мои богатства, не променял свою Настеньку на каменну девку…

Сказ «Малахитовая шкатулка»

Еще при Степановой бытности, как вовсе маленькая была, на эту девчоночку люди дивовались. Не то, что девки - бабы, а и мужики Степану говорили:

 - Не иначе эта у тебя, Степан, из кистей выпала. В кого только зародилась! Сама черненька да басенька, а глазки зелененьки. На наших девчонок будто и вовсе не походит.

Степан пошутит, бывало:

 - Это не диво, что черненька. Отец-то ведь с малых лет в земле скыркался. А что глазки зеленые - тоже дивить не приходилось. Мало ли я малахиту барину Турчанинову набил. Вот памятка мне и осталась.

Так эту девчоночку Памяткой и звал… Вот и росла та девчоночка на примете у людей. Ровно и в всамделе гарусинка из праздничного пояса выпала - далеко ее видно. И хоть она не шибко к чужим людям ластилась а всяк ей - Танюшка да Танюшка. Самые завидущие бабешки и те любовались. Ну, как, красота! Всякому мило.

… Царица и кричит:

 - Ну-ко, показывайте мне эту самовольницу - турчаниновску невесту!

Танюшка это услышала, вовсе брови свела, говорит барину:

 - Это еще что придумал! Я велела мне царицу показать, а ты подстроил меня ей показывать. Опять обман! Видеть тебя больше не хочу! Получи свои камни!

С этими словами прислонилась к стенке малахитовой и растаяла. Только и осталось, что на стенке камни сверкают, как прилипли к тем местам, где голова была, шея, руки… Турчанинов и давай хватать те каменья. Какой схватит, тот у него и свернется в капельку. Ина капля чистая, как вот слеза, ина желтая, а то опять как кровь густая. Так ничего и не собрал. Глядит - на полу пуговка валяется. Из бутылочного стекла, на простую грань. Вовсе пустяковая. С горя он и схватил ее. Только взял в руку, а в этой пуговке, как в большом зеркале, зеленоглазая красавица в малахитовом платье, вся дорогими каменьями изукрашенная, хохочет-заливается… Сказывали, будто Хозяйка Медной горы двоиться стала: сразу двух девиц в малахитовых платьях люди видали.

Сказ «Каменный цветок»

…Чаша мне покою не дает. Охота так ее сделать, чтобы камень полную силу имел.

То и горе, что похаять нечем. Гладко да ровно, узор чистый, резьба по чертежу, а красота где? Вон цветок… самый что ни есть плохонький, а глядишь на него - сердце радуется. Ну, а эта чаша кого обрадует? На что она?.. А где, спрашиваю, красота камня? Тут прожилка прошла, а ты на ней дырки сверлишь да цветочки режешь. На что они тут? Порча ведь эта камня. А камень какой! Первый камень!

… Глядит Данилушко, а стен нет никаких. Деревья стоят высоченные, только не такие как в наших лесах, а каменные. Которые мраморные, которые из змеевика-камня… Ну, всякие… Только живые с сучьями, листочками. От ветру-то покачиваются и голк дают, как галечками кто подбрасывает. Понизу трава тоже каменная. Лазоревая, красная… разная… Солнышка не видно, а светло, как перед закатом. Промеж деревьев змейки золотенькие трепыхаются, как пляшут. От них и свет идет.

И вот подвела та девица Данилушку к большой поляне. Земля тут как простая глина, а по ней кусты черные, как бархат. На этих кустах большие зеленые колокольца малахитовы и в каждом сурьмяная звездочка. Огневые пчелки над теми цветками сверкают, а звездочки тонехонько позванивают, ровно поют.

Сказ «Горный мастер»

...И узор редкостный. Будто из середины дерево выступает, а на ветке птица сидит и внизу тоже птица... Отпилила Катя досочку — узор и обозначился. Еще лучше того. Птица с дерева книзу полетела, крылья расправила, а снизу навстречу другая летит...

...Не надо мне твоего мертвого камня! подавай мне живого Данилушку. Где он у тебя запрятан? какое твое право чужих женихов сманивать!

...Ну, смелая девка.

Сказ «Хрупкая веточка»

...Ребятки здоровеньки росли. Только одному не посчастливилось. То ли с крылечка, то ли еще откуда свалился и себя повредил: горбик у него расти стал. Баушки правили, понятно, да толку не вышло. Так горбатенькому и пришлось на белом свете маяться. Другие ребишки, - я так замечал. - злые выходят при таком случае, а этот ничего — веселенький рос и на выдумки мастер.

- Ты, Митя, как думаешь? По-твоему, Митя, к чему это?

Отец с матерью и те частенько покрикивали:

- Митюшка! Погляди-ко! Ладно, на твой глаз?

- Митяйко, не приметил, куда я воробы поставила?

И то Митюньке далось, что отец смолоду ловко на рожке играл. Этот тоже пикульку смастерит, так она у него ровно сама песню выговаривает.

... Мода, видишь, была из камней ягоды делать. Виноград, там, смородину, малину и протча. И на все установ имелся. Черну, скажем, смородину из агату делали, белу - из дурмашков, клубнику - из сургучной яшмы, княженику - из мелких шерловых шаричков клеили. Однем словом, всякой ягоде свой камень. Для корешков да листочков тоже свой порядок был: кое из офата, кое из малахита либо из орлеца и там еще из какого-нибудь камня.

... Вдруг просунулась в окошко какая-то не то женская, не то девичья рука, - с кольцом на пальце и в зарукавье, - и ставит прямо на станок Митюньке большую плитку змеевика, а на ней, как на подносе, соковина дорожная.

... Стал тут смекать, какая ягода больше подойдет, а сам на то место уставился, где рука-то была. И вот опять она появилась и кладет на станок репейный листок, а на нем три ягодных веточки, черемуховая, вишневая и спелого-спелого крыжовника.

Сказ «Железковы покрышки»

... богатства особого не видно, а просто уважает человек свое мастерство. Дороже денег его ставит. Коли не захочет, рублем не сманишь, а коли интерес поимеет, так недорого сделает. И поделка будет хоть на выставку, а т и в царский дворец поставь. Нигде себя не уронит.

... готовы крышки, и не две, а четыре штуки. Все, понимаешь, как вешняя трава под солнышком, когда ветерком ее колышет. Так волны по зелени-то и ходят. И у каждой крышки свой узор. Ни один завиток-плетешок полной сходственности не имеет, а все-таки подобрано так, что и бестолковому понятно, какие крышки парой приходятся. Однем словом, мастерство.

Ну, Железко тут свой характер показал, отчитал иностранного гостя.

 - Эх, ты, - говорит, - белошляпый, а еще мастером называешься! Скажи тебе, а ты за шляпу да за перчатки кому хочешь продашь... Харчок в золотой оправе станешь за малахит по пятишке продавать. Понимаешь это? Харчок за наш родной камень, в коем радость земли собрана. Да никогда этого не  будет! Нам самим этот камешок пригодится. Не то что покрышки на царский альбом, а такую красоту сделаем, что со всего свету съезжаться будут, чтобы хоть глазком поглядеть. И будет это наша работа! Вот такими же руками делана!

... - Не беспокойтесь. - рабочие руки все могут! Кое в порошок сомнут, кое по крупинкам соберут да мягонько прогладят — вот и выйдет цельный камень небывалой радости. Всему миру на диво. И на поученье — тоже.

Сказ «Две ящерки»

... Схватить этого, выпороть да посолить хорошенько! Память крепче будет.

Ну, и других тоже хватать стали, на кого барин указывал. Только он, сказывают, страсть хитрый был, - не так распорядился, как казенно начальство. Не зря людей хватал, а со сноровкой: чтоб изъян своему карману не сделать. На завод хоть не ходил, а через наушников до тонкости про всякого знал, кто чем дышит. Тех мастеров, кои побойчее да поразговорчивее, всех отхлестали, а которые потишае, - тех не задел.

... Человеку долго ли на цепи здоровье потерять? Хоть кого крепче будь, не выдюжит. Кормежка, вишь, худая, а воды когда принесут, когда и вовсе нет - пей руднишную! А руднишная для сердца шибко вредная.

Помаялся так-то Андрюха с полгода ли, с год - вовсе из сил выбился. Тень тенью стал, - не с кого работу спрашивать.

...Вот бегают ящерки. Так и мелькают по траве-то, как ровно играют. Тоже, видно, весело им на солнышке. Загляделся на них Андрюха и не заметил, как облачко набежало. Запокапывало, и ящерки враз попрятались. Только те две зеленые-то не угомонились, всё друг за дружкой бегают и вовсе близко от Андрюхи. Как посильнее дождичек пошел, и они под камешки спрятались. Сунули головенки, - и нет их. Андрюхе это забавно показалось. Сам-то он от дождя прятаться не стал. Теплый да, видать, и ненадолго.

... Сидеть без дела непривычно, а выходить не приходится.

"Ночью, - думает, - попытаю. Не удастся ли по потемкам выбраться, а там видно будет".

Надумал эдак-то, хотел еды маленько на дорогу в узелок навязать, а ящерок нету. Ему как-то без них неловко стало, вроде крадучись возьмет.

"Ладно, - думает, - и без этого обойдусь. Живой буду - хлеба добуду".

Поглядел на узорчату палату, полюбовался, как все устроено, и говорит:

- Спасибо этому дому - пойду к другому. Тут Хозяйка и показалась ему, как быть должно. Остолбенел парень - красота какая! А Хозяйка говорит:

- Наверх больше ходу нет. Другой дорогой пойдешь. Об еде не беспокойся. Будет тебе, как захочешь, - заслужил. Выведет тебя дорога, куда надо. Иди вон в те двери, только, чур, не оглядывайся. Не забудешь?

-         Не забуду, - отвечает, - спасибо тебе за все доброе. Поклонился ей и пошел к дверям, а там точь-в-точь такая же девица стоит, только еще ровно краше.

Сказ «Приказчиковы подошвы»

А в Полевой перед этим старого-то приказчика на калену болванку посадили, да так, что он в одночасье помер. Драли, конечно, за приказчика-то. Только виноватого не нашли.

Никто его не садил. Сам сел. Угорел, может, либо затменье на него нашло. Хватились поднять его с болванки, а уж весь зад до нутра испортило. Такая, видно, воля божья, чтоб ему с заду смерть принять.

... Сам, слышь-ко, бил. Хлебом его не корми, любил над человеком погалиться. Такой уж характер имел. Убойца, однем словом.

... В Медну гору сперва все-таки не спущался. Без привычки-то под землей страшно, хоть кому доведись. Главная причина - потемки, а свету не прибавишь. Хоть сам владелец спустись, ту же блёндочку дадут. Разбери, горит она али так только вид дает. Ну, и мокреть тоже. И народ в горе вовсе потерянный. Такому что жить, что умирать - все едино. Безнадежный народ, самый для начальства беспокойный. И про то Северьян слыхал, что у Медной горы своя Хозяйка есть. Не любит будто она, как под землей над человеком измываются.

... Раньше руднишных драли завсегда наверху, а теперь нову моду придумали. Приказчик плетью и чем попало прямо в забое народ бьет.

... Потом случай и вышел. Только сказал руднишному смотрителю - готовь к подъему, - вдруг голос, да так звонко, будто где-то совсем близко:

-         Гляди, Северьянко, как бы подошвы деткам своим на помин не оставить!

... Вдруг женщина повернулась, и сразу светло стало. Видит приказчик - перед ним девица красоты неописанной, а брови у ней сошлись и глаза, как уголья.

-         Ну, - говорит, - давай разочтемся, убойца! Я тебя упреждала: перестань, - а ты что? Похвалялся меня плеткой с пяти раз забить? Теперь что скажешь?

... И легонько этак рукой помахала. Как обвал сзади послышался, и воздухом рвануло. Оглянулся приказчик, а за ним стена - ровно никакой штольни и не было.

 И хлоп из одного ствола... в Хозяйку-то! Та пульку рукой поймала, в коленко приказчику бросила и тихонько молвила:

- До этого места нет его. - Как приказ отдала. И сейчас же приказчик по самое колено зеленью оброс. Ну, тут он, понятно, завыл:

- Матушка-голубушка, прости, сделай милость. Внукам-правнукам закажу. От места откажусь. Отпусти душу на покаянье!

А сам ревет, слезами уливается. Хозяйка даже плюнула.

- Эх, ты, - говорит, - погань, пустая порода! И умереть не умеешь. Смотреть на тебя - с души воротит.

Повела рукой, и приказчик по самую маковку зеленью зарос. Как глыба большая на его месте стала. Хозяйка подошла, чуть задела рукой, глыба и свалилась, а Хозяйка как растаяла.

... Глядят, а на середине глыба малахиту отворочена лежит. Стали оглядывать ее и видят - с одного-то конца она шлифована.

"Что, - думают, - за чудо. Кому тут малахит шлифовать?" Стали хорошенько разглядывать, да и увидели - посредине шлифованного места две подошвы сапожные.

Новехоньки подошевки-то. Все гвоздики на них видно. В три ряда.

... Он, вишь, вольный, Костоусов-то, был. Ну, и разговор у него такой. Стал Костоусов мертвяка добывать. Оболванил сперва, малахит домой увез. Потом стал до тела добираться. И ведь что? Где тело либо одежа были, там все пустая порода, а кругом малахит первосортный.

Барин все-таки эту пустую породу велел похоронить как человека. А мастер Костоусов жалел:

- Кабы знатьё, - говорит, - так надо бы глыбу сразу на распил пустить. Сколько добра сгибло из-за приказчика, а от него, вишь, что осталось! Одни подошвы.

Сказ «Жабреев ходок»

...Первым делом зашел Никита в кабак, сыпнул на стойку рублей и говорит целовальничихе:

— Цеди, Ульяна, всем допьяна! Пускай ни один комар не гудит, что Никита Жабрей свою долю в кошельке зажал, людям не показал. Гляди — вот она!

А сам сыплет да сыплет рубли.

Народ знал, что Никита начистоту гуляет, до последнего рубля и без покору,— живо со всей деревни сбежались. Иные, конечно, с простоты: почему-де не выпить, коли наливают; а больше того с хитрости: про себя думают, не распояшется ли Жабрей, не проговорится ли о местечке, где золотые лапоточки плетут.  Только Жабрей свою меру знал. Выпьет, сколько ему надо, сыпнет еще на стойку и накажет целовальничихе:

 — Гляди, Ульяна, наливай безотказно.  Мужикам простого, девкам, бабам — красненького. Кто сколько поднять может. Коли перепьют — доплачу, недопьют — твой барыш. С утра по другому расчету пойдет.

Целовальничиха рада-радехонька, на четыре стороны развертывается: одной рукой наливает, другой — рубли загребает, Жабрею кланяется: дескать, все сделано будет, а сама мужу шепчет:

 — Гони-ко, Иван, на винокурню, вези хоть две бочки, а то не хватит.

Из кабака Жабрей по своему обычаю в лавку, а там его давно ждут. Торгаш тоже дошлый был. Деревнешка хоть маленькая, а на случай старательского фарту всегда в лавке дорогой товар был, из того числа, что деревенскому человеку вовсе ни к чему.

Никита из этого товару обнов наберет своей старухе. Ну, шаль ковровую, как полагается, башмаки с пряжкой, шелку цельный кусок, еще что поглянется. Себе же обнов накупит и говорит торгашу:

 — Снеси моей старухе. Никита, мол, Евсеич кланялся и велел сказать: жив-здоров, скоро домой придет. Пущай капустных пельмешков настряпает да кваску сготовит. Не меньше двух жбанов.

Торгаш убежит, а Никита в лавке сидит, дожидается. Потом спрашивает:

 - Ну, что?

 - Да ничего,— отвечает,— отдал.

 - Что старуха говорит?

 - Взяла,— отвечает,— обновы, в угол бросила, а ничего не сказала.

Никита не верит:

 - Не может этого быть, чтоб мужнино подаренье без слов приняла.

Торгаш тогда и говорит:

 - Три только слова и было.

 - Какие,— спрашивает,— слова?

 - А как приняла обновы, вздохнула и молвила: «Ох, старый дурак!»

Никита смеется:

 — Верно говоришь! Старухин обычай. Все, значит, в добром здоровье. Торопиться некуда. Давай ребят потешим маленько. Тащи решетку!

Торгаш уж знает дело. Притаскивает руднишную решетку и спрашивает:

 — Сколько велишь навешать и каких?

 - Сыпь   на   глазок,   с   верхом!   Всякого   сорту,   только   в   бумажках,   гляди, голых не надо!

Торгаш,  конечно,  без мошенства  не может.  Какие конфетки  подешевле,  тех сыплет больше, а которые подороже — тех самую малость, а считает наоборот. Ну, Никита к тому не вяжется.  Отдает деньги и выходит с решеткой на крылечко, а ребята со всей деревни сбежались. Только у крылечка не стоят, а поблизости игры завели:  кто—  в  бабки,  кто—  шариком,  девчонки—  опять  в  свои  игры.   Они, видишь, знали Жабрееву повадку: коли увидит, что его ждут, назад решетку унесет. Ребята и прихитрятся, будто ничем-ничего не знают, а просто играть сбежались. Никита  видит —   не  ждут   его,   и  давай  горстями  во  все   стороны   конфетки швырять.   Ребята,  конечно,  конфетку  не  часто  видали,  кинутся  подхватывать — свалка тут пойдет.  Коли по нечаянности кого сшибут, либо лбами  стукнутся — Жабрей   ничего,—   смешно   ему,   а   коли   расстервенятся   и   до   драчишки   дело  дойдет,— тут зубами скрипнет, бросит решетку и вымолвит:

 — От комаров, видно, комарята и родятся!

Потемнеет весь — и домой. Заберется на свою горушку, пристроится на завалинке и заведет голосянку. И тут к нему не подходи: всякого сшибет. Одной старухе свободно.

В деревне по случаю Жабреевой гулянки шум да гам, песни поют, пляски заведут, а Жабрей сидит на горушечке да тянет одно:

 — Комары вы, комары, комарино царство.

Ночью уж старуха уведет его в избу, а проспится — с утра все по порядку. Сперва в кабак, потом обновы старухе покупать и ребятам конфетки разбрасывать. У старухи, бывало дело, полный угол обнов накопится. Потом, как денег не станет, тому же торгашу за десятую копейку сдавала. За которое плачено полсотни — за то пятерку, за которое десятка сорвана — за то рубль.

Когда  у  ребят  дележка  без  драки  пройдет,  в  тот  день  Жабрей  до  вечера по  деревне  гуляет.   С  другими  старателями  песни  поет,  пляшет  тоже,  а  домой все-таки один идет, никого ему не надо. Если кто и вовсе подладится к Жабрею, все равно откажет:

 — Друг ты мне, а на горушку ко мне не ходи! Не люблю.

Так и шла гулянка, пока все деньги не выйдут.

… «Про какую это мурашину тропку он сказывал? И что это за каменны губы?»

Думал-думал, на том решил: «Мурашиных тропок мало ли. Кто их разберет, которую надо, а каменны губы поискать можно. Не набегу ли ненароком?»

Надумал так, да тут и углядел — у самой мурашиной тропки сидит. Тропка как тропка. Мурашики по ней ползут, только все в одну сторону, а встречных не видно. Дениску это любопытно показалось. «Дай,— думает,— погляжу, в каком месте у них хозяйство. Пошел около этой тропки, а она куда-то вовсе далеко ведет. И то диво - мурашики будто больше стают, и как где место пооткрытее, там видно, что на лапках у них вроде искорок. Что за штука? Взял одного, другого, посмотрел. Нет, ничего не видно. Глаз не берет. Пошел дальше и опять примечает: растут мураши на ходу. Опять возьмет которого в руку и давай разглядывать. Видно стало, что на каждой лапке как капелька маленькая прильнула. Дениску это вовсе удивительно, Он и шагает вдоль тропки. Так и вышел на полянку, а там из земли два камня высунулись, ровно ковриги исподками сложены: одна снизу, другая сверху. Ни дать ни взять — губы.

Мурашиная тропка как раз к этим губам и ведет, а мураши как на полянку выйдут, так на глазах и пухнут. Их боязно и в руку взять: такие они большие стали.  А на лапках явственно разглядеть можно, как лапотки надеты. Подойдут к каменным губам — и туда. Ходок, видно, есть.

Денис подошел поближе поглядеть, и каменны губы широко раскрылись, де кать, ам! Денис испугался, понятно, отскочил, а губы не закрываются, будто ждут,  и мураши идут своей прямой дорогой прямо в эти губы, ровно ничего не случилось. Денис осмелел маленько, подошел поближе, заглянул, что там, и видит — место туда   скатом   крутым   идет,  вроде  катушки,  только   самой   вязкой   глины.   Прямо сказать, плывун, чистая салка. По этому плывуну мураши и то еле пробираются. Нет-нет и лапотки свои оставляют, только не одинаково. У иных салка сразу их снимет, и дальше тот мураш легонько идет. Другой ниже спускается и прямо на виду в росте прибывает. Вошел, скажем, в каменны губы ростом с большого жука, а шагнул дальше — вырос с ягненка, еще ниже подался — стал с барана, с теленка, быка. Дальше и вовсе гора горой ползет, а лапти у него, может, но пуду, а то больше.  Пока лапти  в  салке  не оставит,  потихоньку идет,  а  как  снимет все до одного, так и пойдет скользить не хуже плавунца, и в росте больше не прибывает. Денис понял тогда, из какого места золотые лапотки приходили, только то ему невдомек, как Никита этой страсти — больших-то мурашей — не боялся. Подумал так, а мураши и стали один по одному уходить, и новых к каменным губам больше не подходит.

Сказ «Сочневы камешки»

...Пошел Ванька к Колесишке. Стал ей рассказывать, а что старуха понимает в земельном богатстве. Сидит да бормочет:

Дыр-гыр-быр. Змея кошки боится, кошка собаки боится, собака волка боится, волк медведя боится. Дыр-гыр-быр! Чур меня! рассыпься!- ну, и протчу ведунью дурость, а Ванька думает: «Ишь какая мудреная бабка».

-         Есть у тебя, сынок, яга собачья?

 - Есть, - отвечает, - немудрененькая, вся в дырьях!

 - это, - говорит, - все едино, лишь бы песьим духом смердило.

 - Смердит, - говорит, - шибко смердит. Из некормных собак собрана.

 - Вот и ладно. Ты эту ягу надень и с себя не снимай, пока камешки домой не принесешь. А ежели еще опАсишься, так я тебе дам волчий хвост на шею повесить либо медвежьего сальца в рубаху зашить. Только та штука денежку стоит, и не малую.

... Старушонке любо: дурака Бог  дал.

Повесил Сочень хвост на шею, сало ему жена в рубец на ворот рубахи зашила. Снарядился так-то, надел на себя ягу и пошел на Красногорку. Кто встретится, всяк дивуется — в петровку ягу надел. А Сочень пристанывает — лихоманка одолела, - даром, что пот ручьями бежит.

... Идет Сочень, барыши считает: сколь ему за камни дадут. Только вдруг сзади-то:

 - Мяу! мяу! отдай наши глаза!

Оглянулся Сочень, а на него прямо три кошки бегут. Все бурые и все без глаз.

Сказ «Травяная западенка»

...Ровно с утра до ночи девка в работе, одежонка у ней сиротская, а всё с песней. Веселей этой девки по заводу нет. На гулянках первое запевало. Так ее и звали — Устя-Соловьишна. Плясать тоже — редкий ей в пару сгодится. И пошутить мастерица была, а насчет чего протчего — это не допускала. В строгости себя держала. Однем словом, живой цветик, утеха.

За такой девкой и при бедном житье женихи табунятся, а тут на-ко — выкатил млад ясен месяц на булатном мерине — Яшко зорко облезлый! Устенька, конечно, сразу хотела отворить ему оглобли — на смех его подняла. Только Яшка на это шибко простой. Ему, как говорится, плюнь в глаза, а он утрется да скажет6 божья роса.

... Про травяную западенку все-таки разговор не заглох. Нет-нет да и пройдет. Ягодницы либо еще кто видел... Вовсе на гладком покосном месте подъехал мужик на телеге. Потянул за травку, и открылась ему западенка. Спустился он в эту западенку и давай оттуда малахитовые камни таскать да на телегу складывать. Закрыл потом пологом и поехал потихоньку, и западенки не стало.

Сказ «Таюткино зеркальце»

... Рудобои, которые по соседству жили, знали, понятно, что у Гани не парнишко, а девчонка, да им-то что, Видят, - по горькой нужде мужик с собой ребенка в рудник таскает, жалеют его и Таютку позабавить стараются. Известно, ребенок! Всякому охота, чтоб ему повеселее было. Берегут ее в шахте, потешают, кто как умеет. То на порожней тачке подвезут, то камешков узорчатых подкинут. Кто опять ухватит на руки, подымет выше головы, да и наговаривает:

-ну-ко снизу погляжу, сколь Натал Гаврилыч руды себе в нос набил. Не пора ли каелкой выворачивать?

... Таютке горько показалось, что не дали перед зеркалом позабавиться. Накуксилась маленько, губенки надула, а не заревела. знала поди-ко, что большим на работе мешать нельзя. Сидит, нахохлилась да от скуки перебирает камешки, какие под руку пришлись. Тут и попался один занятный. Величиной с ладошку. Исподка у него руда рудой, а повернешь — там вроде маленькой чашечки либо блюдца. Гладко-гладко выкатано и  блестит, а на закрайчиках как листочки прилипли. А пуще того занятно, что из этой чашечки на Таютку тот же большой парень глядит. Таютка и занялась этой игрушкой.

... Оглядела барыня зеркало. Тоже посмеялась с заграничным баринком, какими оно людей показывает, потом барыня и говорит Ераску:

- Ты мне это зеркало  целиком вырежь да в Раззор доставь!

Ераска давай ей втолковывать, что сделать это никак нельзя, а барыня свое:

-Хочу, чтобы это зеркало у меня стояло, потому как я хозяйка этой горы!

Только проговорила, вдруг из зеркала рудой плюнуло. Барыня завизжала и без памяти повалилась.

Суматоха поднялась. Начальство подхватило барыню да поскорее к выходу. Один Ераско в забое остался. Его, видишь, тем плевком с ног сбило и до половины мелкой рудой засыпало. Вытащить его вытащили, да только ноги ему по-настоящему отшибло, больше не поспешал и народ зря не плошил.

Заграничная барыня жива осталась, только с той поры всё дураков рожала. и не то, что недоумков каких, а полных дураков, кои ложку в ухо несут и никак их ничему не научишь.

Заграничному баринку, который хвалился: мы да мы, самый наконешничок носу сшибло. Как ножом срезало, ноздри на волю глядеть стали — не задавайся, не мыкай раньше времени!

а зеркала в горе не стало: всё осыпалось.

зато у таютки зеркальце сохранилось. Большого счастья оно не принесло, а все-таки  свою жизнь она не хуже других прожила. Зеркальце-то, сказывают, своей внучке передала. И сейчас будто оно хранится, только неизвестно — у кого.

Сказ «Кошачьи уши»

...Стряляли, конечно, в Дуняху не один раз, да она, видно, на это счастливая уродилась, а в народе еще сказывали, будто перед стрелком кошачьи уши огнями замелькают, и Дуняхи не видно станет.

Сколько в тех словах правды, про то никто не скажет, потому — сам не видал, а стрелку как поверить?

Всякому, поди-ко, не мило, коли он пульку в белый свет выпустит. Всегда какую-нибудь отговорку на этот случай придумает. Против, дескать, солнышка пришлось, мошка в глаз попала, потемнение в мозгах случилось, комар в нос забился и в причинную жилку как раз как раз на ту пору уколол. Ну, мало ли как еще говорят. Может, какой стрелок и приплел огненные уши, чтоб свою неустойку прикрыть. Все-таки не столь стыдно. С этих слов, видно, разговор и пошел.

А то, может, и впрямь Дуняха счастливая на пулю была. Тоже ведь недаром старики говорили:

- Смелому случится на горке стоять, пули мимо летят, боязливый в кустах захоронится, а пуля его найдет.

Та и не могло заводское начальство от Дуняхиной плетки свою спину наверняка отгородить. Сам барин, сказывают, боялся, как бы Дуняха где его не огрела...

Сказ «Про Великого Полоза»

... Все люди на одну колодку. Пока в нужде да в бедности, ровно бы и ничего, а как на мое охвостье поймаются, так откуда только на их всякой погани налипнет... Ну, ладно, попытаем. Малолетки, может, лучше окажутся. А так ребятки ладненьки, жалко будет, ежели испортим. Меньшенький-то вон тонкогубик. Как  бы жадный не оказался. Ты уж понастуй сам, Семеныч. Отец-то у них не жилец. Знаю я его. На ладан дышит, а тоже старается сам кусок заработать. Самостоятельный мужик. А вот дай ему богатство — тоже испортится.

... Это и есть Великий Полоз. Все золото в его власти. Где он пройдет — туда оно и подбежит. А ходить он может и по земле и под землей, как ему надо, и места может  окружить сколько хочет. Оттого вот и бывает — найдут, например, люди хорошую жилу, а случится у них какой обман либо драка, а то и смертоубийство, и жилка потеряется. Это значит — Полоз побывал тут и отвел золото. А то вот еще... Найдут старатели хорошее, рассыпное золото, ну, и питаются. А контора в друг объявит — уходите, мол, за казну это место берем, сами добывать будем. Навезут машин, народу нагонят, а золота-то и нету. И вглубь бьют и во все стороны лезут — нету, будто вовсе не бывало. Это Полоз окружил все то место да пролежал так-то ночку, золото и стянулось все по его-то кольцу. Попробуй найди, где он лежал.

Не любит, вишь, он, чтобы около золота обман да мошенство были, а пуще того, чтобы один человек другого утеснял. Ну, а если для себя стараются, те6м ничего, поможет еще когда, вот как вам. Только вы смотрите, молчок про эти дела, а то всё испортите, И о том старайтесь, чтобы золото не рвать. Не на то он вам его указал, чтобы жадничали...

Сказ «Змеиный след»

...Так Костька и подвел дело. Сам на вольном положении укрепился, а брата на дальний прииск столкал. Избу и хозяйство он, конечно, и не думал продавать. Так только вид делал.

... Ты что же брата не выкупишь? Вместе, поди, наживали, а теперь сам на воле, а его забил в самое худое место... эх ты... шалыган бесстыжий! Меньше тебя, что ли, Пантелей работал? Глаз-то он потерял в забое, поди?

... Только подумал, а девчонка та, приисковая-то, и появилась. Потемки еще, а ее всю до капельки видно. Высоконькая да пряменькая стоит у самого крайчика и на Костьку глазами уставилась:

-Что , рыжий, потерял видно? На брата приходишь? Он и возьмет, а тебе поглядеть осталось.

-Тебя кто звал, стерва пучешарая?

Схватил ту девчонку за ноги да что есть силы и дернул на себя в яму. Девчонка от земли отстала, а все пряменько стоит. Потом еще вытянулась, потончала, медяницей стала, перегнулась Костьке через плечо, да и поползла по спине. Костька испугался, змеиный хвост из рук выпустил. Уперлась змея головой в камень, так искры и посыпались, светло стало, глаза слепит.

Прошла змея через камень, и по всему ее следу золото горит, где каплями, где целыми кусками. Много его. Как увидел Костька, так и брякнулся головой о камень. На другой день мать его в дудке нашла. Лоб ровно и не сильно разбил, а умер отчего-то Костька...

Приказчик... и говорит Пантелею:

-Давай пять сотенных, а по бумаге четыре запишу.

Сорвал таки сотнягу. Ну, Пантелей рядиться не стал.

«Рви, - думает, - собака, - когда-нибудь подавишься».

А золотишко еще долго на Рябиновке держалось.

Сказ «Золотые Дайки»

... Вроде заклятья его берегли. Не всякому из своих сказывали. Как дойдут до настоящей породы, так кто-нибудь в этом сведущий и бормочет ту словинку. Пустяк, конечно. Пустословье одно, вроде ребячьей приговорки, да к тому речь, что дайка тут родилась, в нашем заводе, и не след ее чужим людям отдавать. Себе пригодится. Может,  в ней, в этой самой дайке, вся маята первых золотых добытчиков завязана. Поворошить такое — старикам услада, молодым — наученье. Пусть не думают, что деды-прадеды золотые пенки снимали. Тоже небось и рук не жалели и часов не считали, а сколько муки приняли

… Только ведь не зря говориться: «Который огонь не видишь, о том не думаешь, а к ближнему костерку всякого тянет»

… Только когда это бывало, чтобы молодые во всем стариков слушали. Недаром слово молвлено: старому с молодым и во сне не по пути - разное грезится.

… Бывает и так, что от лишней угрозы люди такое делают, о чем раньше и не думали.

… Мужичонко, прямо сказать, незавидный. Из таких, кои больше всего любят по завалинкам посидеть да побалакать. Руки-то ему только на то и надобны, чтоб языку пособить: где развести, где помахать, где пальцами прищелкнуть

…Известно, сколь жена не колотись, а если у мужа один язык в работе, так в квашне не густо.

… Слыхала всяких слов от тебя немало, да дела не видала.

… Который человек залюбопытствовал, того непременно оболтает, потому из таких был, - сам себе верил.

… Что нынешнему человеку просто кажется, то старикам большим потом да мУкой доставалось.

 Сказ «Синюшкин колодец»

… И от всех ему наследство досталось. От отца — руки да плечи, от матери — зубы да речи, от деда Игната — кайла да лопата.

...Ходи веселенько, работай крутенько, и на соломке не худо поспишь, сладкий сон увидишь. Как худых думок в голове держать не станешь, так и все у тебя ладно пойдет, гладко покатится. И белый день взвеселит, и темна ноченька приголубит, и красное солнышко обрадует. Ну, а худые думки заведешь, тут хоть в пень головой — все немило станет…

 - Про какие, - спрашивает Илья, - ты, бабушка, худые думы сказываешь?

 - А это, - отвечает, - про деньги да про богатство. Хуже их нету. Человеку от таких думок одно расстройство да маята напрасная. Чисто да по совести и пера на подушку не наскрести, не то, что богатство получить… ненадежное это дело: комочками приходит, пылью уходит, на человека тоску наводит… Из земельного богатства, сказывают, одно чисто да крепко. Это когда бабка Синюшка красной девкой обернется да сама своими рученьками человеку подаст. А дает Синюшка богатство гораздому, да удалому, да простой душе. Больше никому. Вот ты и попомни, друг Илюшенька, это мой последний наказ.

…Я эти перья на весь господский прииск не променяю. Потому - не простые они, а наговоренные. Белое вот - на веселый день, черное - на спокойную ночь, а рыженькое - на красное солнышко.

… Видит девчонка подходит. Простая девчонка, в человеческий рост. Годов так восемнадцати. Платьишко на ней синее, платок на голове синий, а на ногах бареточки синие. А пригожая эта девчонка - и сказать нельзя. Глаза - звездой, брови -  дугой, губы - малина, и руса коса трубчатая через плечо перекинута, а в косе лента синяя.

 - Прими-ко, мил друг Илюшенька, подарочек от чистого сердца.

И подает ему своими  белыми рученьками старое бабки Лукерьи решето с ягодами. Тут тебе и земляника, тут тебе и княженика, и желтая морошка, и черная смородина с голубикой. Ну, всяких сортов ягода. Полнехонько решето. А сверху три перышка. Одно беленькое, одно черненькое, одно рыженькое, натуго синей ниточкой перевязаны.

… Синюшка я. Всегда старая, всегда молодая. К здешним богатствам навеки приставлена.

… И сама вздохнула, как ножом по сердцу парня полыснула. Все  бы отдал, лишь  бы она настоящая живая девчонка стала, а ее и вовсе нет. Долго еще стоял Илья. Синий туман из колодца по всему ложочку пополз, тогда только стал к дому пробираться. Только заходит в избу, а решето с ягодами и потяжелело, дно оборвалось, самородки да дорогие каменья посыпались… Глубокий, сказывают, тот Синюшкин колодец. Страсть глубокий. Еще добытчиков  ждет.

 Сказ «Богатыревы рукавицы»

Известна жадность людская: охота все богатство на себя одного перевести.

… эта богатырева рукавица - людям не в подъем. Вагами да ломами ее отворачивать примутся. В поту бьются, ничего не щадят. Хорошо, что топазовый стакан навеки сделан - его никак не пробьешь.

Ну, все-таки сперва и на старика поглядывают и на сороку озираются, а как маленько сдвинут рукавицу да запустят руки в стакан, так последний стыд потеряют. Всяк норовит ухватить побольше, да такие денежки выбирают, кои подороже кажутся. Иной столько нахапает, что унести не в силу. Так со своей ношей и загибнет.

… Не на то нас с тобой тут поставили, чтоб дорогое по дорогам таскалось. А того скоробогатка не жалко. Все бы нутро земли себе уволок, да кишка порвалась.

 Сказ «Иванко-Крылатко»

Только этот разговор в половинку уха слушать надо, а в другую половинку то лови, что наши старики сказывают. Вот тогда и поймешь, как дело было, - кто у кого учился.

… А один наш мастер возьми и подсунь в то число Иванковых коньков. Генерал, как углядел эту саблю, сразу ее ухватил. Долго на коньков любовался, заточку осмотрел, все винтики опробовал и говорит:

- Много я на своем веку украшенного оружия видел, а такой рисовки не случалось. Видать, мастер с полетом. Крылатый человек. Хочу его поглядеть.

… Оксюткой дедушко Бушуев крепко доволен был. Всем соседям нахваливал:

- Отменная бабочка издалась. Как пара коньков с Иванком в житье веселенько бегут. Ребят хорошо растят. В одном оплошка. Не принесла Оксютка мне такого правнучка, чтоб сразу крылышки знатко было. Ну, может, принесет еще, а может, у этих ребят крылья отрастут. Как думаете? Не может того быть, чтобы Крылатковы дети без крыльев были. Правда?

Герой сказа Иван Бушуев - лицо реальное. Художественные работы этого замечательного русского мастера хранятся в музее города Златоуста.

… Поэт Юрий Верховский написал в дни Отечественной войны 1941-1945 гг. книжку патриотических сонетов, один из них он посвятил бажовскому сказу “Иванко Крылатко”:

Клинок уральский – восхищенье глаз:

В лазурном поле мчится конь крылатый;

Почтен неоценимою оплатой

Строй красоты, не знающей прикрас.

Таков же, мастер, твой волшебный сказ, -

Связуя вязью тонкой и богатой

Торжественно тревожный век двадцатый

И быль веков, - обворожая нас.

Да будет это творческое слово,

Грядущему являя мир былого,

Оружьем столь же мощным на века, -

Как эта сталь и как душа народа,

Как с ней одноименная свобода –

Крылатый конь уральского клинка.

 Сказ «Чугунная бабушка»

… только, на мой глаз, чугун - чугуном, а руки - руками. Про это ни в каком деле забывать не след.

… Полсотни годов прошло, как ушел из жизни с большой обидой неграмотный художник Василий Федорыч Торокин, а работа его и теперь живет. В разных странах на письменных столах и музейных полках сидит себе чугунная бабушка, сухонькими пальцами нитку подкручивает, а сама маленько на улыбе - вот-вот ласковое слово скажет:

- Погляди-ко, погляди, дружок, на бабку Анисью. Давно жила. Косточки мои, поди, в пыль рассыпались, а нитка моя, может, и посейчас внукам-правнукам служит. Глядишь, кто и помянет добрым словом. Честно, дескать, жизнь прожила и по старости сложа руки не сидела. Али взять хоть Васю Торокина. С пеленок его знала, потому в родстве мы да и по суседству. Мальчонком стал в литейную бегать. Добрый мастер вышел. С дорогим глазом, с золотой рукой. Изобидели его немцы, хотели его мастерство испоганить, а что вышло? Как живая, поди-ко, сижу, с тобой разговариваю, памятку о мастере даю - о Василье Федорыче Торокине.

Так-то, милачок! Работа - она штука долговекая. Человек умрет, а дело его останется. Вот ты и смекай, как жить-то.

… Герой сказа, рабочий Каслинского завода Василий Федорович Торокин, художник-самоучка, жил в конце XIX и начале XX века. Создал ряд прекрасных скульптур из чугуна.

 Сказ «Солнечный камень»

… - Каменный мозг нам, пожалуй, ни к чему. Этого добра и без горы найдется. А вот солнечный камень нам нужен. Веселее с ним жить.

Comments