В. В. Бибихин. Свое, собственное

В. В. Бибихин 
Свое, собственное
 

I. Ситуация

Приватизацию, которая считается происходящей или проис­шедшей в России, называют преступной, мафиозной, безнрав­ственной, угрозой миру. Реже встречаются ее положительные оценки. Нет надобности спешить присоединяться к тем или другим. Поспешность суда только упрочивает главную и в конечном счете решающую черту ситуации: то, что реформы проводятся вслепую. Здесь нет двух мнений. Видный или ведущий деятель приватизации, недавно отошедший от дел, выразил пожелание, чтобы она велась более продуманно. За­поздалость этого пожелания говорит о том, что сам размах этой непродуманности здесь тоже не продуман. Кажется оче­видным, что обстоятельного планирования было бы достаточ­но для успеха. Но вполне вероятно, что десять лет назад про­цесс стал развиваться так, что ни план, ни проект охватить его в принципе не может. Не случайно и предыдущий, социа­листический поворот в России тоже проходил непродуман­но; государствовед и историк Н. Н. Алексеев констатирует в 1928 г.: «Как это ни удивительно, но большинство современ­ных социалистов, предлагая реформу собственности и призы­вая к ее отмене, бродят в совершенных потемках и не знают точно, к чему они стремятся».1

 

II. Захват мира

«Приватизация» — прямое продолжение семидесятилетия «обобществленной собственности» в России, но не потому, что ее ведет та же "номенклатура", а потому, что более дей­ственными способами продолжается тот захват мира, который в начале века привел к собиранию человеческих сил в кол­лективный кулак. Освобожденные обезличиванием, ресурсы коллектива оставались, однако, отягощены идеологией, пере-

 

______________________________________________

1 Алексеев Н. Н. Собственность и социализм // Исупов К., Сан-кин И. (ред.). Русская философия собственности. Санкт-Петербург: СП «Ганза», 1993. С. 346.

 


 

житком старой религиозности. Происходящее сейчас сбрасы­вание идеологии облегчает захват мира, возвращает ему пер­воначальную остроту.

Ни сам по себе захват мира, ни особенная острота этого захвата не являются новостью для XX в., у него древнее лицо. Явная, а чаще неявная схватка («невидимая брань» христи­анской аскетики) никогда не имела передышки. Гераклит напоминает: «Надо знать, война — всеобщее, и правда — спор, и все возникает в битве и захватом».1 Именно сейчас, когда захватывается даже так называемое культурное насле­дие и академическая наука отправлена на свалку, посреди, казалось бы, дикого беспредела, для нервного наблюдателя бес­прецедентного, философия получает уникальный шанс вспом­нить о своем раннем начале, исходном существе. Исходный смысл софии, еще слышный в ее определении как «доброт­ности техники»,2 это ловкость, умелая хватка, хитрость. За­хват мира — не временное помрачение людей, забывших стыд, приличия и собственные устойчивые интересы, а стихия ранней мысли, греческой философии, захваченности ее хит­рой хваткой. На крутом повороте, на разломе Россия отчетли­во показала суть всегдашних отношений человека с миром.

Чем смелее захват с его беспределом, тем настойчивее мир предлагает себя как цель деятельности. Россия должна войти в мировое сообщество, занять свое место в мире, подняться до мирового уровня как в вооружениях, так и в экономике, бан­ковском деле. Даже малые предприятия не ставят себе более важной задачи, чем выход к мировым стандартам по техноло­гии, коммуникациям. Наука ориентируется на мировые образ­цы. Повсюду возникли кафедры мировой культуры. От этой повсеместности мир, конечно, не становится более проясненной вещью, скорее наоборот, — еще больше уходит в неуловимость. Мир ближе и интимнее, чем вещи, потому что именно он дает с ними встретиться. Мы в мире и его мерой измеряем свою весомость. Прежде всего схватываемый, мир не поддается опре­делению; он всеобщий ориентир и горизонт, и он же всего труднее для фиксации. И в мире вещей, и в мире ума захвачен-ность создает подвижные образования. Непременным остается то, что цель — целое, мир — остается для всякой ловкости неуловимым, никакой хитростью не схваченным.

 

__________________________________

1 Гераклит. Фр. 80 (Дильс-Кранц); фр. 28 (Маркович).

2 Аристотель. Этика Никомахова, VI 7, 1141 а 9.

 


 

Напрасно мечтать о воздержании от захвата, о самоогра­ничении, отрешенности от мира, и вовсе не потому, что такие мечты нереалистичны. В захвате мы видим ключ к современ­ной ситуации—политической, экономической, интеллекту­альной. Но захват начинается с увидения, которым, по Арис­тотелю,1 человек всегда захвачен прежде всего, непосредствен­но и просто так. Это факт; так само собой «по природе вещей» сложилось. Увиденное как будто бы еще не приобретено нами, но оно без остановки переливается в ведение как ведание (отсюда ведомство). Рано и незаметно, раньше и важнее за­хвата земли, нефти, домов, постов, званий, культурного на­следия происходит первый захват, когда рядом с «вижу» встает «ведаю». Поскольку тот первый, ранний захват про­изошел, второй, «вещественный» захват, в сравнении с тем наивный и заметный, не произойти уже не может. Бессмыс­ленно говорить, что ранний захват не должен иметь места, что переход ведения-видения в ведение-заведование немора­лен. Слишком рано, раньше всякого нравственного нормиро­вания, как бы во сне совершается скачок от собственно уви­денного в увидение собственности, чтобы можно было уловить его понятиями. Всякое спрашивание о раннем захвате уже идет путем захваченности. Юридическому сознанию кажется, что обладает всегда готовый некто, личность, индивид, но они впервые возникают уже на почве незаметного перевертывания всякого увиденного есть-имеется в есть-имею.

Увидение не постепенно, а внезапным переключением пе­реходит от ведения-знания к ведению-умению и веданию-обладанию. Мы не сумеем просунуть самый тонкий аналити­ческий щуп между тем и другим. Вместе с тем между ведени-ем-увидением и веданием-распоряжением пролегает граница, представляющая для нас основной интерес. Современная ци­вилизация стоит на неспособности удержаться в чистом виде­нии, на переключении видения в обладание, и только ли современная. Это раннее происхождение собственности не фик­сируется юридическим документом, который лишь вводит в рамки совершившийся захват. Так теперешняя приватизация по существу ограничивает прежнюю внеюридическую ведом­ственную практику. Новые законы о собственности не учиты­вают, что до них в нашей стране, отменившей всякую соб­ственность, кроме мелкой и «общенародной», ведомства зани-

 

________________________________________

1 Н. Н. Алексеев. Цит. соч. С. 348.

 


 

мались вовсе не только экспертизой, а ведали всем так, как не снилось частному владельцу.

Захват не совершается без захваченности. Слово «захват» в истории языка не случайно связано с однокоренными «хит­рость», «хищение», «восхищение». В самом деле, механиче­ским захватом мало что достигается. Настоящий захват в своей сути всегда хитрость, ловкость и прежде всего хищение как умная кража, например в восхищении, особенной и ост­рой захваченности.

Что непосредственно захватывает в мире? На этот вопрос мешает ответить сама захваченность. Она не только не спешит себя прояснить, а наоборот, ее суть, неуловимая хитрость, выкрадывает захват из явности, очевидности. Главный захват всегда происходит украдкой. С хитростью, (вос)хищением мы вязнем в тайне. Самое захватывающее имеет свойства рода, пола, секса. Ничто так свирепо не оберегается как заветное. В каждом поступке и слове мы захвачены прежде всего тай­ным. Тайна умеет задеть нас. Она затевает с нами свою игру и без того, чтобы мы этого хотели; наоборот, мы начинаем хотеть в той мере, в какой захвачены тайной.

Связь захвата с захваченностью тесная. Заговорив о захва­те мира, мы уже имели в виду, что он невозможен без захва­ченности им. Беспрецедентность нашего времени в том, что никогда раньше эта вторая сторона дела, обязательная зави­симость нашего захвата от хватки мира, не была так забыта. Редко в чем сознание яснее показывает нелепость своих пре­тензий, чем в понимании мира как только объекта, не субъ­екта экспансии, которую сознание, пусть даже и с отрицатель­ным знаком, и «самокритично», но обязательно хочет припи­сать только себе. Конечно, человек ведет захват мира, жадно, страшно. Но другой, встречный смысл этого — «человек захвачен, занят миром» — отбрасывает назад, в раннюю за­гадку нераспутываемого «отношения» к миру, когда человек, мнимо свободный, до всякого своего выбора уже относится к миру. Оттачивая приемы захвата мира, человек никогда не успеет проследить, какой ранней захваченностью миром про­диктованы эти приемы. Исследователь тут оказывается следо­вателем при хищении слишком хитрого рода, хватке софии.

На вопрос «чья собственность мир?» человек отвечает: «моя». Он прав (см. ниже, разд. III). Мир закрепляет свою хватку на нас тем, что он всегда наш собственный. Эпоха (схватка, спазм) бытия, схватываемого в каждую эпоху так, как каждая эпоха захвачена им, раньше всякой смены «об­щественных формаций», встречает бытие всегда как свое за­хватывающее событие. В этом свете последние 30 веков — одна меняющаяся эпоха без изменения меры захваченности, но никогда раньше — с таким малым сознанием полной взаимности захвата. Гонка за бытием вплоть до мертвой хват­ки за вещи все более вещественные, за кусок хлеба в конечном счете, путь к чему через агрокомплекс, пакет законов и ин­струкций, нефтедобычу и нефтепереработку, машиностроение и городское хозяйство, банковские кредиты и санитарное ре­гламентирование, — эта гонка вобрала в себя больше метафи­зики, чем университетский профессиональный дискурс. Пред­меты академической программы давно уже прикасаются к бытию не своей сомнительной лексикой, а тем, что они вне­сены в список финансируемых тем, проведены через системы информации, подключены к народнохозяйственным планам. Движение языка у преподавателя философии привязано слож­ными путями к тюменской нефти и алтайскому золоту. Но золото, энергия уже в античной мысли у Гераклита, Аристо­теля — главные слова для мирового бытия. История развер­тывается в погоне за истинным, настоящим бытием, и попут­но с его добычей идет жесткое отбрасывание недействитель­ного. Кто не захвачен им без остатка, тот в счет не идет. Ранняя хватка бытия уже захватила нас, когда мы начали свой захват. Поэтому в отношении свежего захвата, развер­нувшегося сейчас в нашей стране, неуместны ни оправдание, ни обличение. Единственно важным остается то, что в этом захвате не схвачено, а именно его спровоцированность собы­тием мира.

 

III. Родное

В первичном захвате (захваченности схватыванием) ведущим ориентиром и пределом остается неуловимый и неопредели­мый мир. В споре о сути собственности единственной нешат­кой опорой оказывается тоже мир. Сделаем шаг, который кажется смелым, но он же и вынужденный. На вопрос «чей мир?» будем уверенно отвечать: «мой». Такое владение ка­жется слишком большим, но на всех других путях определе­ния собственности мы запутываемся в безвыходных неопре­деленностях. Человек не может найти себя иначе как в мире.

Частной собственностью станет, возможно, если назначением России не будет продиктовано иное, скоро почти все вокруг нас. В важном смысле Россия, однако, останется все-таки моей. Но в каком именно?

Жадная сегодняшняя гонка за личной собственностью от­талкивается от прежней не менее нервической надежды иметь своей собственностью целую страну. Маяковский в поэме «Хо­рошо» внушал себе: «Улица — моя, дома — мои... Моя кооперация... Моя милиция». В свою очередь желание видеть страну как собственность подчеркнуто противопоставляло се­бя чуждым привычкам частного владения. Собственность бы­ла объявлена общественной. При этом собственность и обще­ственность были поняты однобоко. Почему так произошло и почему так должно было произойти, при том что передовая философская теория Гегеля через его ученика Маркса легла в основу проекта преобразования страны. Тем более что целью было не только обустройство страны, но и показ пути всему миру. Преображение должно было опереться на труд коллек­тивной личности, которая переделает мир, выбравшись из-под обломков старого мира. Вдохновение поэме Маяковского да­вало чувство сплоченной массы, широко шагающей по боль­шой стране собственником всего, тем более чистым, что, по­добно монаху, ничего не имеющим, но делающим землю са­дом. Идейное обобществление, в которое была втянута страна, обучавшаяся новым коллективистским нормам, не удалось. Не удастся и поспешная «приватизация» прежней обществен­ной собственности, с нарочитым растаптыванием коллекти­вистской идеологии, абсурдный «капитализм», снова само­убийственно беззаботный в отношении собственных отцов. Новая «частная» собственность тоже понята неверно и рухнет.

Что всякое планирование собственности будет плыть, не обязательно проверять на собственных боках. И без экспери­ментов с собственностью можно знать, что все тут окажется неожиданно и непросто, достаточно вслушаться в слово соб­ственность. В нем слышится и манит настоящее, подлинное, возвращенное самому себе. Собственность с самого начала обречена на трудное дознавание до своей сути. То, что кому-то кажется досадной многозначностью термина, проблемой сло­варного описания, — на самом деле верхушка айсберга. Стремление уточнить, подтвердить, закрепить собственность в юридической инстанции не случайно. Необходимость уточ­нить собственность, установить ее дает о себе знать в лексике, неприметно в законе подчеркнуто. Без этого собственность как минимум двусмысленна. Ее скользкость по-разному ощущают все. «Понятие собственности зыбко, как песок».1 Оно уходит туда, куда дефиниции не проникают. С новым проектом соб­ственности самоуверенное революционное сознание увязло в глубине, даже догадаться о которой у него нет шансов. Экспе­риментируя, сознание революционеров надеется, что частное, обособленное превратится в целое. Можно уверенно сказать, что новые экспериментаторы с собственностью обмануты сло­вом и заняты исключительно грамматическим упражнением, сведением двух разных до противоположности смыслов соб­ственности в мечтательное единство.

Собственность как запись имущества на юридическое ли­цо — до контраста другое, чем собственность того, что вер­нулось к себе и стало собственно собой. Но юридическая собственность понимается всегда с уважительным оттенком восстановления вещи и человека в их собственности. Когда, восстав против частных собственников, большевики оглохли к неисчерпаемому смыслу собственности, они лишили себя собственной сути. Когда теперешние приватизаторы, снова сосредоточиваясь на регламентировании, надеются восстано­вить собственность законодательно, они так же глухи к ее корням в мире. Приобретение собственности движимо захва­ченностью своим.

Мы ничему не принадлежим так, как своему, в том смыс­ле, что заняты своим делом и живем своим умом и знаем свое время. Свое указывает на владение в другом смысле, чем нотариально заверенная собственность. Мы с головой уходим в свое, поэтому не смогли бы дать о нем интервью и срываемся всегда на его частное понимание. Латинское выражение suo jure переводится «по своему праву» и слышится в значении правовой защиты личности, но первоначально значило «с пол­ным правом», основательно безотносительно к индивидуаль­ному праву. Suum esse, буквально «быть своим», значит быть свободным. Русское понятие свободы производно от своего не в смысле собственности моей, а в смысле собственности меня. Собственно я — та исходная собственность, минуя которую всякая другая будет недоразумением. Древнегреческое имено­вание бытия, усия, сохраняло исконное значение собственно-

 

_________________________________________

1БибихинВ.В. Свобода собственности//Путь. 1995. №7. С. 154.

 


 

сти. У позднего Хайдеггера событие как явление, озарение бытия указывает одним из значений на свое собственное (Ere­ignis eignen). От релятивности своего как кому-то юриди­чески принадлежащего мысль возвращается к основе соб­ственно своего как настоящего, интимного, чем человек за­хвачен без надежды объяснить, лишь ощущая тягу бытийного влечения. Свобода по сути не независимость и не произвол, она обеспечена тайной своего.

Собственно свое не непознаваемо, но попытки вычислить, сформулировать уводят от него. Для человека-исследователя, | покорителя земли и Вселенной путь к собственно своему труд­нее чем изучение галактик, облеты планет или приобретение миллиардного состояния. «Великий Гэтсби» в романе Фитц­джеральда приобрел собственность, на любой взгляд громад­ную, не сделав шага к настоящей собственности. Все сосредо­точивается вокруг перепада (интереса) между своим и своим, собственным и собственным. Или снова в который раз мое просто потому что не твое, или наконец впервые собственно свое, захватывающее. Кажется, будто достаточно «поставить проблему собственности» и добиться ее решения. Даже для успеха такой сомнительной по своей ценности операции, как лексическое определение собственности в академическом дис­курсе, нам необходимо сначала препарировать понятие, созна­тельно абстрагируясь от настоящего в собственном и от родного в своем. Собственность мы должны будем взять «в юридиче­ском смысле», а смысл этого выражения опять же фиксиро­вать. Предельным ориентиром в определении собственности окажется мир (ср. выше, разд. II).

Мир как захватывающая цель всякого захвата с самого начала проявляет черты близкого, интимного, согласного че- I ловеку. Мир принимается, как правило, с большей готов­ностью, чем окружающие условия, коллектив, семья. Не слу­чайно этимологически «мир» в русском языке родствен «ми­лому». Когда Розанов говорит о «центре мирового умиления», он слышит связь, которая может показаться прихотливой, но на самом деле фундаментальнее и прочнее терминологических конструкций. Мир прежде всего свой, т. е. родной.1 Во встре-

 

_________________________________________________

1 Свое в современном русском постепенно теряет смысл родно­го и добра (блага), которое корень su имел в санскрите, но тот же смысл дает о себе знать, например, в этимологически родственном слове сын и в приставке з-доровье (съ-доровье, первоначально "доброе дерево" в смысле «хорошая материя»). Та же связь расще­пилась в германских языках, где немецкое das Kind ребенок имеет этимологическое соответствие в английском kind, имеющем в ка­честве основных значений род и доброе.

 


 

че с миром свое-собственное-особенное, страстно желанное, выносит к роду и народу, к рождаемому в детях и в «порож­дениях» творчества. Свобода — это, прежде всего, захвачен-ность своим, где свое надо понимать в связи с родом и народом («свои»). Мыслит себя в свободе не юридическая личность и не индивидуальное («физическое») я, а собственность в смыс­ле захваченности бытием. Богатство пейзажа, в котором мы здесь оказываемся, не мешает, а, наоборот, способствует его вторжению, обычно не осознаваемому, во всякое обсуждение собственности. Попытка его осмысления поэтому безусловно обязательна.

Свое последовательно вбирает в себя интимно близкое, затем семью, и больше того, гражданское общество, государ­ство, в конечном счете мир. В мире свое совпадает с родовым (родным). Все эти величины втянуты в современную пробле­матику собственности. В этом смысле современные реформы в России представляют собой попытку наощупь разобраться в мире, при том что его захват остается тайной причиной всех начинаний. Как уже замечено, дело не в плохой продуманно­сти политики, а в том, что собственно свое для человека не может быть более ясным, чем мир. Свое как питающая энер­гия не открыто сознанию. Отсюда жестокость, неинтеллекту­альность борьбы за собственность. Собственно свое в нас самих оказывается для нас неприступным. Знание себя — удел богов (Платон). Если сейчас в нашей стране, где по всеобщему ощущению все похожее на собственность уже разобрано, до сих пор неизвестно, кто, собственно, все знал, то это неизвест­ность не секрета, как если бы новые властители затаились, а принципиальная невозможность для человека знать, кто именно и что именно захватил. Так в 1918 г., когда всем стало ясно, что почти вся собственность захвачена или, наоборот, освобождена, осталось неизвестным, что с ней все же про­изошло. И если теперь вокруг собственности жутко и могут убить, то вовсе не потому, что уверенный собственник взял владение в свои руки и встал на его решительную защиту, а как раз наоборот, и «разборки» требуются снова и снова для выяснения, кто, собственно, собственник чего.

 

В последнем горизонте свое собственное есть мир. Мы можем иметь его только как тему, вопрос.1 Мы отвечаем на вопрос, кто, собственно, мы сами, нашей способностью спра­шивать о событии мира. Отрезвление от слепой борьбы за собственность возвращает в школу софии. Никаких шансов встретить свое по сю сторону порога этой школы, в которую поступают на всю жизнь, у нас нет. Общество не встраивается, как популяция, в мировое окружение, выбирая в нем себе нишу; оно, как говорит наше слово «мир» в его третьем значении, с самого начала берет на себя проблему целого. О целом человек знает мало. Наука незнания, умение оста­вить мир в покое требуются искусством жизни. «Здоровая бессознательность... так же необходима для общества, как для телесного здоровья организма необходимо, чтобы мозг... не осознавал, как работают внутренние органы».2 Проблематич­ность собственности оказывается безусловной, когда не удает­ся найти самого себя, ищущего ее.

Неуловимость захватывающего оставляет ему только не­гативную определенность, которая становится надежной базой для критики. Тяготение к своему, собственному не ведет плав­ным образом к ладу и строю. Самая жестокая война — между родными вокруг родного. Почему не удается слияние с миром для нас, изначально слитных с миром, принадлежащих био­логической эволюции, — особая тема.

Последнее прояснение собственности повертывается к че­ловеку лицом апокалипсиса. В христианском понимании от­кровение и последний суд открывают со стороны Бога суро­вую, но спасительную правду о человеке в его своем, соб­ственном. Когда за дело апокалипсиса берется человек или коллектив, суровость суда, как правило, обеспечивается, но до торжества правды процесс дойти по названным выше при­чинам не может. Мировая история в любом случае оказыва­ется мировым судом (Гегель), вся разница, однако, сводится к тому, есть ли у судящей инстанции способность вглядеться в самого человека в его собственной сути. Для возникновения жестокости внутри коллектива, разбирающегося с собствен­ностью, не требуется, чтобы люди знали, в чем и у кого

 

______________________________________________

1 Бибихин В. В. Мир. Томск : Водолей, 1995.

2 Сепир Э. Избранные труды. М. : Прогресс, 1993. С. 609-610.

 


 

 

собственность, а, наоборот, достаточно того, чтобы в этом вопросе царила тревожная непроясненность.

Дает ли разбор, подобный предпринятому нами, возмож­ность мягко избежать вполне реального апокалипсиса, орга­низуемого самими людьми? Можно ли в принципе успеть разобрать то, для чего иначе потребуется разборка? Мы этого не можем знать. Определить, что есть, собственно, собствен­ность в глубоком смысле своего, не удастся. Она отгорожена от нас тем, что мы называем странностью софии. Попытка разбора перемещает нас все в новые и новые пространства человеческой истории, освоиться в которых при краткости времени и недостатке сил трудно. Нам, однако, совершенно ясно одно: если с собственностью вообще имеет смысл иметь дело, то только на пути терпеливого осмысления своего, ро­дного (родового), добра (имущества), мира как интимно бли­жайшего, милого и принципиально неопределимого.

 

IV. Свобода собственности

В марксовой идее отмены государства слышен плохо понятый гегелевский урок. Ученик не оказался радикальнее учителя. Гегель не требовал отмены и отмирания государства потому, что шел дальше порога, у которого остановился Маркс. Пол­ное принятие Гегелем государства, притом конкретного, прус­ского, имело оборотной стороной такое же полное снятие его. Наоборот, публицистическая критика государства, тем более революционная критика и так называемая критика оружием, эффективно служит реставрации государства через его реор­ганизацию. Критика всякого института есть его тематизация, т. е. посвящение ему внимания, сил и средств. Для Гегеля единственный путь, достойный усилий, ведет к осмыслению свободы. Мысль у Гегеля — это домашнее вхождение в свое, собственное единственным, своим вхождением в мир.

«Внутренняя собственность духа» есть, по Гегелю, «вла­дение телом и духом, достигаемое образованием, учебой, при­выканием и т. д.». Этому углублению в свое противостоит отчуждение. Российский опыт социалистического семидесяти­летия подчинялся марксовой программе снятия отчуждения через обобществление собственности. Отметание этого семиде­сятилетия как ошибки ведет только к худшей ошибке. Тепе­решние активисты не дальновиднее активистов начала века.

 

Оптимизм Маркса питается мыслью Гегеля о том, что свободная разумная воля возвращает вещи их собственной самости. Права свободной воли велики. Она, так сказать, лучше вещей знает, в чем их назначение. Уже корова, по Гегелю, поедая траву на лугу, доказывает, что назначение травы не в том, чтобы оставаться, как есть. Все во власти разумной воли. Ошибка, однако, думать, что моей потенци­альной собственностью является все, что вне моего тела. И мое тело становится моим только через волю; не освоенное ею, оно останется мне самому чужим. Человек не тело. Свобода ис­ключает уравнивание собственности как в сторону лишения ее, так и в сторону обязательного наделения ею. Навязывание юридической собственности тому, кто от нее отказывается, направив волю и разум на весь мир, означает ее стеснение. ; Навязывание «приватизационных чеков» каждому жителю страны в этом свете представляет такое вмешательство в ин­тимное право, какого не допускал даже Маркс. Правда, соци­алистическое обобществление в России было откатом даже от марксистской теории и тоже навязывало всем такие виды | собственности, как гарантированное обязательное рабочее ме­сто. Лагерь, жестоко обязывая иметь собственность (кружку, ватник, работоспособное тело) по существу под угрозой смер­ти, стеснял этой обязательной собственностью едва ли мень­ше, чем лишением ее гражданских форм.

Обоснование собственности — в возвращении вещи ее со­бственному (своему) существу. Растрачивание вещи плохо не само по себе, а потому что оно, возможно, мешает ее осущест- влению. Приведение вещи к полноте ее осуществления дает право владеть ею. Поле есть поле постольку, поскольку оно дает урожай. Кто правильно обращается с полем, тот его полный собственник, и пустая абстракция — признавать еще какую-то другую собственность на этот предмет сам по себе. Если вся полнота применения моя, то и вещь полностью проникнута моей волей, и после этого пуста заявка, что в каком-то другом смысле, скажем по юридическим докумен­там, вещь принадлежит другому. Собственность, всегда и пол- ностью отделенная от пользования, была бы не только беспо- лезна, но уже и не была бы собственностью.

Широко понимая допущение старого юстиниановского имущественного права, что практическое пользование может превращаться в юридическое владение, Гегель решительно вводит свободу собственности, Freiheit des Eigentums, как  норму для будущего. Когда Маркс объявил, что «орудия про­изводства», включая землю, принадлежат тем, кто ими поль­зуется, завод — рабочему, поле — крестьянину, это было попыткой исполнения гегелевского пророчества из № 62 «Фи­лософии права»: «Около полутора тысяч лет назад благодаря христианству начала утверждаться свобода лица и сделалась, хотя и у незначительной части человеческого рода, всеобщим принципом. Что же касается свободы собственности, то она, можно сказать, лишь со вчерашнего дня получила кое-какое признание в качестве принципа. Это может служить приме­ром из всемирной истории, который свидетельствует о том, какой длительный срок нужен духу, чтобы продвинуться в своем самосознании, и который может быть противопоставлен нетерпению мнения». Юридический владелец без освоения владения «пустой господин», leerer Herr, а настоящий соб­ственник по праву свободы собственности тот, кто делает из нее верное употребление.

У Маркса принцип свободы собственности затемнен и спу­тан введением общественной собственности, т. е. нового пра­вового и властного механизма. Не отягощенный техникой внедрения в жизнь, гегелевский принцип готов ждать, когда настроение людей проникнется привычкой видеть собственни­ка только в том, кто помогает вещи вернуться к себе самой. Ошибка марксистов России в том, что они не осмелились настаивать на тщательном прочтении социалистическим пра­вительством и народом даже самого Маркса, не говоря уже о его источнике Гегеле. Из-за несостоятельности однобокого марксизма страна метнулась в обратную сторону от направле­ния, предсказанного Гегелем и осуществляющегося в социаль­но-рыночном хозяйстве. Гегель в своем предсказании совету­ет, однако, набраться терпения и пройти мимо шатания мне­ний. Можно быть уверенным в том, что «перед лицом свободы ничто не имеет значения... в мире нет ничего выше права, основа его — пребывание божественного у самого себя, свобо­да; все, что есть, есть... самосознание духа у себя».1

 

Ключевым в гегелевской «Философии права» представля­ется № 65, где вводится тема отчуждения, овнешнения (En­täußerung). Мы готовы к тому, что в вопросе о собственности возможны осложнения. Мы легко понимаем, что высокое, «священное» право собственности остается «очень подчинен-

 

______________________________________________

1 Гегель. Философия права, №№ 29-30.

 

 

ным, оно может и должно нарушаться», уступая правам на­рода и государства. И все же неожиданно прочесть вслед за определением «настоящего отчуждения» — оно есть «объяв­ление воли, что я уже не буду больше рассматривать вещь как мою», — следующее: «Отчуждение есть истинный захват владения» (die EntaBerung [ist] eine wahre Besitzergreifung). Это, однако, вытекает из принципа свободы собственности. Вещь принадлежит тому, кто ей возвращает ее саму, обращается с ней по ее истине. Истина вещи может включать и ее свободу от меня. Я делаю ее своей тем, что уважаю ее самостоятель­ность. Перед такой собственностью всякая другая тускнеет.

Пример. Вещи превращаются соразмерно своей ценности в товар, и тогда все особенное, индивидуальное в них оцени­вается одной мерой, деньгами. В способности свести вещь к простоте ее универсальной ценности — огромное достижение духа. Деньги — «самое осмысленное владение, достойное идеи человека». «Чтобы у какого-то народа были деньги, он должен достичь высокого уровня образования». Деньги более умная форма собственности, чем товар. В ассигнации товар не виден, но он в ней есть, да еще какой — любой. Деньгами вдруг отперт целый мир товаров. Вместо того чтобы приклеиться как улитка к листу к этому клочку земли и стать его придат­ком, насколько выше свобода владения простой ценностью, способной в конечном счете измерить все национальное досто­яние. Деньги — отчуждение, расставание с натурой, но такое отчуждение натуры более свободно, разумно, истинно, чем мануальный захват. Отчуждение есть такой отказ от держа­ния в руках, который дает более чистое обладание настоящим.

Следующим шагом на этом пути я отчуждаюсь от денег, отлепливаюсь от них, как я отцепился от вещественной нату­ры. Какая собственность остается моей после этого второго отчуждения? Я оказываюсь полным обладателем моих «неот­чуждаемых субстанциальных определений», возвращаюсь к внутренней собственности духа, к существу себя самого. Ге­гель предлагает критерий для отличения несобственной соб­ственности от собственности духа: неуничтожение давностью. 20 копеек, которые занял в Нижнем Новгороде в прошлом веке Максим Горький у моей бабушки, для меня потеряны. Но совсем другое дело мои права на слово. Если я долго, очень долго, десятилетиями не мог говорить свободно, у меня было взято другими мое право сказать себя, то это не значит, что по давности лет оно от меня навсегда ушло. Речь — собственное из собственного; здесь отчуждение в конечном счете не­возможно. Или все-таки возможно?

Забыто авторство эпоса. За давностью тысячелетий обез­личились достижения архаической генетики в выведении до­машних животных. Забыто, кто и как создал мир. Похоже, таким образом, что отчуждено может быть в конечном счете все. Критерий давности оказывается относительным, хотя и полезным в своем диапазоне. Отчуждается мысль, настроение. Личность-воля целиком отдает себя своему (родине), которое растет в ней через нее. Не имея права увести себя из жизни, она не спорит с правом государства брать ее себе. Государство как идея (род) — «действительная сила» личности, которая в сердцевине личности, в ее преданности родине отчуждает лич­ность от нее самой. «Внутренняя собственность духа» в конеч­ном счете не моя; даже государство в его идее имеет на нее больше прав, чем я. Собственность как чья тает, остается только собственность как суть. В меру возвращения индивида к себе в нем растет тяга к такой объективности, „когда чело­век лучше унизит себя до раба и до полной зависимости, лишь бы только уйти от мучения пустоты и отрицательности", преследующие одинокого субъекта. Собственность «лично­сти» — временное образование. Как виноград опадает без опо­ры, так право должно «обвиваться вокруг некоего в себе и для себя прочного дерева».1 Спасительное отчуждение захва­тывает вещи и имущества в натуральном хозяйстве, потом товары, потом деньги, потом интеллектуальную собствен­ность, наконец индивидуальность. В том, что Гегель назвал «внутренней собственностью духа», собственность в конечном счете уходит в такую себя, о которой бессмысленно спраши­вать, чья она. Она своя.

В самом деле, что в личности, кроме дурных привычек, скрытности, масок, из которых часто состоит вся ее индиви­дуальность, принадлежит ей, а не человечеству как роду? Утаиваемые слабости, в такой большой мере тревожащие лич­ность, в действительности присущи всем, и все их одинаково скрывают. Наоборот, уникально и всего реже встречается то, что составляет суть каждого и чего обычно не наблюдаешь в полноте, родное, родовое. Не вмещаясь ни в ком отдельном, оно желанно каждому, кто хочет быть собой, и достижимо только в меру моего превращения в человека. «Стань наконец

 

________________________________________________

1 Там же. № 141.

 


 

человеком», говорю я себе то, что говорят миллиарды, и одновременно совершенно конкретное, не потому что я осо­бенный и выращиваю в себе какую-то небывалую человеч­ность, а как раз наоборот, потому что то самое общее (Гера-клит), в котором я спасен и укрыт, и есть настоящий я.

Помня о равенстве идея—род—народ—государство, про­читаем в начале третьего раздела («Государство») третьей части («Нравственность») гегелевской «Философии права»: «Государство есть действительность нравственной идеи — нрав­ственный дух как откровенная (offenbare) сама себе отчетли­вая субстанциальная воля, которая себя мыслит и знает и то, что она знает, и поскольку это знает, исполняет... Это суб­станциальное единство есть абсолютная недвижимая само­цель, в которой свобода приходит к своему высшему праву, так что эта конечная цель обладает высшим правом против одиночек, чей высший долг — быть членами государства». Свободолюбивая читательская личность зря спешит здесь воз-j мущаться. Гегель сейчас отдаст ей то, чего она требует: он скажет, что в гражданском обществе, в коллективе «интерес отдельных людей как таковых высшая цель». Именно так сказано в нашей конституции, создатели которой в спешке даже не удосужились задуматься о разнице между граждан-ским обществом, т.е. коллективом, и нацией, т. е. государ-ством. Между тем к этой разнице сводится все в политике. Общество есть собрание людей, договорившихся между собой и выбравших себе руководство. Я обязан не подчиняться ре-шениям этого руководства, если нахожу их неправильными. Эта моя обязанность оправдана тем, что и я, и общество, и его правительство в данном поколении, мы все принадлежим истории народа и замыслу страны. На беду интеллектуалам, не догадавшимся в своей временной поделке, конституции, учесть, что обществом правит не обязательно что-то понятное людям, об этом догадываются как раз те, чье беззаконие конституция призвана вроде бы остановить.

Любому коллективу, даже самому большому, не гарантировано не изменить идее. Значит, настоящая работа еще толь- ко предстоит. Работа сначала черновая, разбор завалов. Но ничего страшного. Всякую свалку можно со временем разобрать, хотя всего больше грязи вокруг главного. Между своим и своим, собственным и собственным, родом как мысленным обобщением и родом как родным, между толпой и государством различить в конечном счете удастся, тем более что для нас нет ничего 

важнее. То, что Гегель называет духом народа («государство в качестве духа народа есть вместе с тем проникающий все его отношения закон», № 274), существует и заставит к себе прислушаться, хотя для этого придется разобрать большую грязную свалку вокруг «духа», «народа» и сначала по-новому услышать эти слова, дух как дыхание, народ как мир.

Принцип свободы собственности, признаваемый или не признаваемый, так или иначе осуществляет себя явочным порядком. Против юридической собственности в военное и революционное время принимаются жесткие, иногда уничто­жающие меры. Менее бросаются в глаза, хотя едва ли менее эффективны идеологические меры в виде признания захвата собственности безнравственным, нецивилизованным, некуль­турным «воровством» (Прудон). Спазматическое принятие мер против собственности разрушает, как правило, вещество и тело, т.е. как раз не то, что должно быть врагом не слепого нравственного усилия. Другое, в чем дает о себе знать под­спудная работа идеи свободы собственности, — это легкость расставания с ней. Известна готовность, с какой российские «капиталисты» отдали «собственность» революционерам. «Ес­ли в России частная собственность так легко, почти без со­противления, была сметена вихрем социалистических стра­стей, то только потому, что слишком слаба была вера в правду частной собственности, и сами ограбляемые собственники, негодуя на грабителей по личным мотивам, в глубине души не верили в свое право, не сознавали его „священности", не чувствовали своей обязанности его защищать, более того, втайне были убеждены в нравственной справедливости послед­них целей социалистов... Требование, чтобы мое оставалось при мне... никоим образом не может претендовать именно на абсолютную нравственную авторитетность».1 Нет оснований думать, что к концу XX века настроения в этом отношении заметно изменились. Отказом признать нашей действительной историей то, что с нами произошло и происходит, мы готовим себя к новому повороту, который не может не оказаться таким же крутым, как и те, которые у нас уже были в этом веке. То, что на этом новом и теперь уже, похоже, неизбежном повороте ничего не останется от того, что теперь называется «приватизацией», также не исключено.

  _________________________________________________

1 Франк С. Л. Социализм и собственность // Исупов К., Савкин И. (ред.). Указ. соч. С. 311-312.