С. В. Симонова. Этика предпринимательства в России

С. В. Симонова

Этика предпринимательства в России Введение

То, что по традиции связывают с русской душой, далеко как от этики, так и от предпринимательства. Илья Ильич Обломов стал типичным образцом русского человека благодаря широко­му распространению интеллигентского мифа о ленностно-созер-цательных чертах последнего. Неясно, справедливо ли это рас­хожее представление, однако по отношению к исследованиям нашей культуры это верно: мы, оказывается, крайне мало знаем специфику русского этоса. Поэтому, видя в далекой перспективе анализ возможностей укоренения капиталистического предпри­нимательства на российской почве в наши дни, я задамся здесь более локальными и обозримыми вопросами.

Разговор о русских нравах в области предприниматель­ства необходимо предварить хотя бы самым общим аксиоло-го-культурологическим анализом русской культуры. Пере­фразируя известный афоризм Вильгельма Дильтея, можно сказать: «Что такое русская культура, можно узнать не путем размышлений над ней, а только лишь из истории». История русских нравов применительно к социально-иму­щественным определениям человека и будет предметом пер­вой части работы. Во второй ее части мне хотелось бы по­говорить об истории бизнеса в России.

Вопрос о специфике того или иного национального харак­тера очень болезненный, как и все разговоры о национальной специфике, но мы вправе его поднимать, ибо от его разреше­ния зависит ответ на вопрос, пройдет ли отечественное предпринимательство путь от телеологии разрушения к экологи­ческой рациональности.

Если мы примем за нормальное, соответствующее тради­циям и устоям российской культуры то многообразие этиче­ских норм, которое господствует в предпринимательских от­ношениях сегодня, после ряда колоссальных общественных ! потрясений, когда несколько раз были серьезно поколеблены все устои и ценности, накопленные веками культурного стро­ительства, мы унаследуем ошибки зачинщиков этих потрясе­ний, а может быть, и разделим с ними их грехи. В мире никто — кроме Бога — никогда не начинает с нуля; в лучшем случае мы, живущие в культуре со всем ее своеобразием, продолжаем. Это же относится и к русскому предприниматель­ству.

Есть и еще одна важная задача — изыскание историче­ской этики российского предпринимательства. В наши дни в России настороженно встречается всякое упоминание об учас­тии этического фактора в предпринимательстве, поэтому осо­бенно важно исследовать и донести до действующего пред­принимателя историческую укорененность традиции честного бизнеса в России.

 

К аксиологии русской культуры: общие положения

Метод, общий для всех историко-аксиологических исследова­ний, заключается в анализе особенностей функционирования тех или иных ценностей в пространстве культуры. При этом для исследования привлекаются не только документальные источники, напрямую свидетельствующие об идеях рассма­триваемого культурного мира, но и разнообразные свидетель­ства этнографического и лингвистического характера; таким образом появляется возможность преодолеть морализаторство и доктринерство, необходимо присущие законам или другим продуктам идеологии. Единственной, но необходимой уступ­кой идеологии является констатация генезиса ценностей рос­сийской культуры из православной церковности. Потому-то столь важно выяснение значения тех или иных устойчивых культурных концептов в идеологии церкви.

В анализе ценностей культуры российского средневековья предстоит рассмотреть то, как люди относились к труду, бо­гатству и его накоплению в их повседневной жизни, а также  к ростовщичеству, поскольку эти отношения лежат у истоков этики предпринимательства рыночной экономики, какой мы ее знаем.

Исследования свидетельствуют о существовании достаточ­но сложного православного учения о человеке, сформировав­шегося в традиции восточного монашества. «Исихазм проник на Русь задолго до споров архиепископа солунского Григория Паламы и калабрийского монаха Варлаама о природе Фа­ворского света. Он оказал решающее воздействие на нашу духовную и культурную жизнь» — пишет игумен Иоанн Экономцев, современный исследователь религиозной культуры России.1 Особенности российского антропоцентризма и его влияние на русскую культуру исследует также известный католический ученый Томас Спидлик,2 его выводы ни в чем не расходятся с этими словами игумена Иоанна.

Берущая начало в традициях православного энергетизма мораль российского средневековья не представляла из себя жесткого механизма, регулирующего поведенческие структу­ры. Энергетизм в антропологии легче всего было бы изложить с привлечением словосочетания «сотериологический функци­онализм», но это словосочетание не применимо к средне­вековью, оно относится к современному философскому лек­сикону. Энергетизм означает, что в человеке нет ни одной способности, не подверженной греху: на всем печать тления, преходящего, временного. Однако, устремляя все эти свои способности к Богу, человек рассчитывал обрести богоподо-бие. Итак, человек может быть подобен Богу по устремлению, человек не субстанция, а энергия.

Мир ценностей и возникал в результате понимаемого та­ким образом богоподобия: Бог отвечал на зов к нему человека и в мире появлялась святость. Я не буду углубляться в попу­лярную ныне тему православной антропологии, укажу на главную книгу, в которой можно найти основную литературу по этому вопросу.3

 

____________________________________

1 Экономцев Иоанн, Игумен. Православие, Византия, Россия. М.: Христианская литература, 1992. С. 168.

2 Т. Spidlik. L'Idee Russe: un autre vision de l’homme. Rome; Troyes, 1994.

3См.: Феодор Студит. Подвижнические монахам наставле­ния // Добротолюбие. Т. 4. М., 1992.

 

 


 

 

Святой — как и материальные предметы, на которых почила Благодать, одна из энергий Божества, — это, говоря образно, территория райской близости Бога к человеку, место их интимного общения. Именно этим путем проникают в мир Древней Руси представления о ценности икон, храма, книги. Святой был идеалом, образцом человека. Ни деньги, ни фи­зический труд — основные слагаемые экономического благо­состояния нации — не порицались, но и не поощрялись в культурном мире русского средневековья.

Энергетизм применительно к аксиологии означает отрица­ние безусловных ценностей, своего рода нигилизм. Это при­водило порой к комичным и уродливым явлениям в русской культуре, соединяющей в одном лице великого праведника и страшного грешника (впрочем, не этим ли характерно хри­стианство, приютившее в раю первым разбойника). Иван Гроз­ный известен своей распутной жизнью, но он также является и автором нравоучительных произведений, осуждающих по­рок, духовных стихов и музыки. Этого кровожадного царя не раз осуждали в глаза (в частности, Василий Блаженный, после чего, однако, он остался для царя духовным авторите­том; царь сам нес гроб с телом почившего праведника), однако никакой порок не мог поколебать народное доверие к Богом поставленному «миленькому царю Ивану Васильевичу». Из-за отрицания отличных от Бога безусловных ценностей на рус­ской почве революционной была идея jus naturale — есте­ственного права, которую пытались провести правители Рос­сии начиная с Алексея Михайловича. Открыто и жестоко внедрял эти идеи Петр (в противоположность традиционному на Руси jus divine — божественному праву).

Следствием вышеописанного отсутствия безусловных цен­ностей была крайне примитивная социальная структура Древ­ней Руси, некоторая нерасчлененность общественного меха­низма. Позиция человека Древней Руси столь эксцентрична, что никакие определения он не принимал за присущие ему, за исключением, может быть, определений родства (поверхностно видеть в этой примитивности отсталость, факты социальной и культурной развитости России не дают на то право). Летописи и другие письменные источники свидетельствуют, что социаль­но-имущественное определение не было существенным для ха­рактеристики того или иного человека (лишь после времени Петра можно говорить об определяющем влиянии имуществен­ных отношений на отношения между людьми и устоявшейся лексике имущественных различий). Удивительно, но, как пишет исследователь русской книжности В. В. Колесов,1 «мы фактически не знаем слова, которым в Древней Руси

 

назы­вался знатный по богатству муж». То есть, если средневеко­вый писатель хотел выделить богатство какого-либо человека, ему приходилось использовать эпитеты, характеризующие при­надлежность его к иерархии духовной или светской власти.

Поборник «древлего благочестия» протопоп Аввакум в книге толкований псалмов однажды пояснил то равенство, какое было в ходу в русском средневековье. «Никониане» ввели новую титулатуру, новое именование патриарха и царя при молитвенных прошениях: «святейшего патриарха», «бла­гочестивейшего, самодержавнейшего, великого государя», про­тив чего ревностно восстает Аввакум: «прежде... ко всему лицу мирскому глагола дьякон и священник: „всех вас да помянет Господь Бог во царствии своем"; а до царя дошед, глаголет: „да помянет Господь Бог благородие твое во веки веков"; а к патриарху пришед: „да помянет Господь Бог свя­тительство твое во царствии своем". А не в лице говорили имянем его, посылая во царствие небесное: буде он и грешен, ино род его царев православен, а в роду и святой обрящется. Тако и патриарх, еще и согрешит нечто, яко человек, но святительство непорочно» (может быть, он и грешен, но род его православен, а в роду найдется и святой).2 Человека нель­зя назвать святейшим, при этом не боясь согрешить, свят не человек вообще, свято место, которое он занимает в иерархии

 

духовной или светской власти. В этом отрицательном смысле все люди были равны.

Нельзя сказать, что русские писатели древности вовсе не упоминали о деньгах. Напротив, даже в произведениях, близ­ких к агиографическим, они живописали деньги и прочие маленькие радости жизни. Деньги сами по себе — не помеха и не помощь в деле спасения (св. Серафим Саровский в моло­дости работал у своего отца в лавке, в своих поучениях, судя по воспоминаниям, он часто использовал «денежные» метафо­ры). Исследователь русского средневековья А. С. Демин при­водит ряд примеров «эстетического отношения к деньгам» в русской средневековой прозе. Так, агиограф, писавший житие

 

_________________________________

1 Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л., 1986. С. 183.

2 Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим на­писанное и другие его сочинения. Архангельск, 1990. С. 104.

 

 


 

св. Иоанна Новогородского, «любил деньги и не скрывал это». Автор «Повести о нашествии Тохтамыша», подводя итоги разорения Руси, подсчитывает убытки в денежном выраже­нии. «Ничто в сюжетах не заставляло авторов обязательно упоминать подсчет денег; видимо, самим авторам подобные операции казались важными».1

 

Труд в произведениях авторов русского средневековья также обретал ценность лишь в дополнение к делу спасения: средневековые авторы призывали к труду с молитвой, при этом всякий результат признавался даром Бога аналогично тому, как даром Бога являлась нисходящая на святых Благо­дать. Именно это объясняет удивительную особенность рус­ской культуры, многочисленные совпадения слов, характери­зующих святость, и слов, имеющих отношение к труду. Гре­ческое «праксис», переведенное как делание, дело, означало также молитвенное делание, которое сопровождалось «феорией», умозрением. «София», премудрость, одно из главных слов всей духовной культуры России — от «Слова о законе и благодати» до Достоевского и наших дней, — содержит в своем коннотативном поле типично «деловые» смыслы. Вла­димир Топоров пишет о том, что парадокс «полноты Софии, реализующейся как множественность... „снимает" антитетичность некоей бесконечной творческой энергией... в силу творческого характера софийного движения саморазвития».2 В его изложении «ответ Софии на тварность и смертность, на энтропийную

 

ориентированность мира сего — ее многоплодность». Само слово «святость» исследователь изводит от праславянского *svet-, что означало «увеличиваться», «набухать»: «Судя по соответствующим контекстам и аналогиям типоло­гического характера... речь шла о том благодатном возраста­нии-процветании некоей животворной субстанции, которое вело к созреванию плода... к максимальному плодородию, прибытку».3 Из этого образа предельного изобилия и сформи­ровался образ духовной

 

святости, принятый в православном христианстве. Святой и святое в русской традиции — симво-

 

__________________________________

1 Демин А. С. «Имение»: социально-имущественные темы древ­нерусской литературы // Древнерусская литература: изображе­ние общества. М., 1991. С. 30.

2 Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной куль­туре. Т. 1. 1995. С. 80.

3 Там же. С. 480.

 

 


   

 

лы Софии, означающей преизбыток божества в том или ином месте (святая земля) или в то или иное время (святки).

Процесс спиритуализации святого в связи с принятием надмирных идеалов христианства для русской культуры не был болезненным, во всяком случае, большой знаток русской культуры Розанов, противопоставлявший многоплодного свя­того скопческому духу христианства, многократно в этих же словах говорил о народном понимании святости. Множество народных пословиц и представлений посвящено «освященно­му» труду, такому труду, о котором шла речь выше: «С мо­литвой в устах, с работой в руках»; «Бог труды любит. Божья тварь Богу и работает»; «Кто рано встает, тому и Бог подает»; «Пчела трудится — для Бога свеча пригодится»; «Жилами не нажить, чего Бог не даст».1 Известный византийский писа­тель, автор монашеского устава, который читали и православ­ные-миряне, св. Феодор Студит так наставляет

 

на труды мо­нахов: «всех удовлетворяет Господь потребами... Однако и нам с вами не должно лежать на боку, но и с своей стороны привносить труд и пот в удовлетворение потреб братства. Ибо тогда и Бог преклоняется на милость, когда видит заповеди Его исполняемыми всем взаимно братством, — и из невиди­мых источников посылает способы довольства».2

 

Конечно, сложно говорить о том, насколько высока была культура труда в дореволюционной России, особенно когда просьба о плодах адресована Богу, как выполнялись договоры, заключенные по тому или иному деловому вопросу. До сего­дняшнего времени легендарным является качество швейных машинок «Зингер» или, например, пароходов волжских па­роход ств: построенные в начале XX века, многие из них до сих пор бороздят речные просторы («Спартак», старейшина волжского пароходства, по сообщениям прессы, несколько лет назад был продан в Англию не только как технический ше­девр, но и из-за уникальных интерьеров). Кроме широкоиз­вестных фактов качества продукции, обязательности и точ­ности исполнения заказов в дореволюционном предприни­мательстве, мне удалось обнаружить удивительные факты, свидетельствующие о высокой обязательности договоров чести среди купечества. Два раза в год из Каспия к верховьям Волги

 

_______________________________________

1 Даль Б. Пословицы русского народа: Сб. В. Даля в 3 т. М., 1994. Т. 1. С. 63; Т. 2. С. 404.

2 Топоров В. Я. Цит. соч. С. 208.

 

 


 

идет сельдь, которая являлась традиционным промыслом при-брежного населения. Если поток рыбы перекрыть сетями в низовье реки, то верховье окажется без ценного продукта. Среди купцов существовало правило, согласно которому куп-цы селений в низовье реки начинали лов на полторы недели позже, чем пойдет рыба, чтобы живущие выше не остались без улова (хотя они и не были бы в противном случае нака­заны). Эта традиция прекратилась в послереволюционные го-ды, когда было покончено с верой... Тогда же ведь исчезло купечество, делом чести которого было выполнение этого не­гласного обязательства.

Слова Христа о нестяжательстве, кажется, понимаются в православии не буквально, их ограничивает описанный функ­ционализм. Св. Нил Сорский и другие нестяжатели относи­лись с пониманием к общемонастырской собственности, осуж­дая излишек, факт владения. Проблема борьбы нестяжателей с иосифлянами, кстати, обязана своим существованием осо­времениванию истории средневековья, ведь ее рассматривают как проблему собственности, владения. Нестяжатели отнюдь не ставили вопрос об отрицании собственности, документы свидетельствуют, что они вели речь, скорее, о мере необходи­мого для монашеской жизни, а в этом допустимы разногласия среди одинаково верующих.

Сказанное выше можно иллюстрировать многократно про­изведениями средневековых авторов. В «Послании некоему иноку...» известный духовный писатель средневековья Мак­сим Грек отвергает представления о том, что судьбою человека управляет Фортуна, слепой закон, все определения человече­ской судьбы вверяя воле Божьей: «Бога ради потщися, отско­чи таковыя немецкие прелести и исповедуй пряме и чисте с богодухновенным Давидом и пророчицею Анною, глаголющи­ми сице, яве и без хитрословия всякого: „Господь убожит и богатит, смиряет и высит"» (Постарайся, не следуй этому иностранному соблазну и исповедуй прямо и чисто... говоря­щими так, начистоту и без всякой хитрости: «Господь ввер­гает в нищету и дарует богатство, смиряет и возвышает»). Максим Грек пишет, что Бог — единственный распорядитель судеб в мире, Он же источник и богатства, и бедности (кому что полезнее для спасения). Конечно, в послании Максима Грека далеко до признания богатства как печати благоволения Бога о человеке, далеко от протестантизма, как его понимал Макс Вебер, но также в словах Максима Грека ничуть нет и  признания богатства как злого, неполезного начала в жизни, непримиримого с христианством.

Некоторая индифферентность в русской культуре по отно­шению ко всякой устойчивой, неизменной ценности повлекла и ее отрицание, столь популярное в XX в.: собственность ведь не понималась в энергетической антропологии как нечто при­сущее человеку, неотъемлемое и неотчуждаемое от него. Во­обще, если не признать стремление к Богоподобию, человек, согласно восточнохристианской антропологии, становится ра­дикальным циником и нигилистом, теряет все ценности (ср. пословицы из собрания В. Даля: «После нас хоть волк траву ешь», «Кто пьет, тот и спит, а кто спит, не грешит», «Аминем муку не замесишь», «Господи, Господи! Убей того до смерти, у кого денег много да жена хороша».1 В пословицах, часто плутовских, озорных по отношению к представлениям о бо­жественном, отражено стремление относить дары Бога — Его «ответ» человеку — по части собственно человеческих усилий («Бог дал здоровье в дань, а деньги сам достань!», «Дал Бог руки, а веревки сам вей!»2).

 

Этот процесс, девиз которого проницательно в свое время угадал Достоевский — «Если Бога нет, все позволено», — менее страшен в западноевропей­ском культурном мире, где ценности традиционно ценны не только в отношении к Богу, но и сами по себе.

Можно даже сказать больше: стоит только признать соб­ственность в том ее субстанциональном правовом определе­нии, которое общепринято в Новое время, как придется из­менить восточному изводу христианства. Процитируем для подтверждения вышесказанного талантливого В. Ф. Эрна, ко­торый, пожалуй, в некоторых своих суждениях был слишком категоричен: «Во-первых, признание частной собственности противоречит христианскому учению о благодати. По этому учению все, что есть в нас положительного, мы должны считать не своим, приписывать не себе, а Богу. Во-вторых, владение личной собственностью или идолослужение, или атеизм».3

 

Это не значит, повторюсь, что уважения к собственности вовсе нет в русских народных пословицах («Своя рубаха —

 

______________________________________

1 Даль В. Пословицы русского народа. Сб. В. Даля в 3 т. М. 1994. Т. 2. С. 395, 614; Т. 3. С. 52.

2 Даль Б. Цит. соч. Т. 2. С. 398.

3 Эрн В. Ф. Христианское отношение к собственности // Рус­ская философия собственности (ХII-ХХ вв.) СПб., 1993.

 

 


 

свой простор, своя и теснота», «Пожалей чужое — Бог свое пошлет»). Это значит лишь то, что ценность собственности не понимается как неизменная и неотчуждаемая положительная ценность, естественная для человека. Именно поэтому рус­ский человек равнодушно относился к экспроприациям, он жил в мире, где была привычной экспроприация в конце человеческой жизни, причем главным экспроприатором был Бог. Очевидно, нечто похожее произошло и с отношением к крепостному праву: факт крепости редко переживался крепост­ным как владение им — известны сетования в крепостных пословицах (а пословицы, в основном, плод творчества кре­постных) на превратности судьбы, обман и мздоимство свя­щенников, несправедливость начальства, тяжесть работы, но не на кабалу «рабовладения». «Того, кто владеет и управляет самим собою, никто не сделает человеком подначальным», — поучает св. Иоанн Златоуст.

Удивительно, наконец, что в ориентированной на тради­цию морали русской древности заимодавцы были порой более уважаемы, чем должники (пословицы «Лихву собирать — тяжело воздыхать», «В долг давать — под гору метать; долги собирать — в гору таскать», «Не тужи, кто берет; тужи, кто взаймы дает»1 это иллюстрируют). И

 

уж сомнений нет в том, что заимодавцы ничуть не были отверженными с точки зре­ния церковной морали. Энциклопедия ведения домашнего хозяйства XVI века — «Домострой» — прямо предписывает среди прочих домашних дел заниматься ростовщичеством.

И нищий, и бедняк, и крестьянин, и купец, и дворянин, и должник, и заимодавец равно были церковными людьми и разделяли этические ценности православия (это верно, по крайней мере, до времени раскола).

 

Особенности отечественной культуры и этика капитализма

Означает ли это, что положения Вебера о необходимости про­тестантской этики для успешного развития капитализма в России неактуальны? А если нет, то верно ли, что в России в области морали капиталистическим отношениям ничего не препятствовало?

_______________________________

1 Даль В. Цит. соч. Т. 2. С. 452.

 

 

 


 

Прежде чем ответить на эти вопросы, замечу, что движе­ние капитализма в России отнюдь не было столь уж победо­носным и беспрепятственным — ни в сфере государственных, ни в сфере общественных установлений. Какие-то черты капи­тализма устойчиво отторгались моралью русского общества.

Известно, что для капитализма характерно следующее: господство товарно-денежных отношений и частной собствен­ности на средства производства (что к началу капиталистиче­ских преобразований в России, в общем, сложилось — за исключением частного землевладения), наличие развитого об­щественного разделения труда, рост обобществления произ­водства, превращение рабочей силы в товар (произошло по­всеместно после отмены крепостного права). Какие же черты морали капитализма столь неприемлемы для традиционной морали русского общества?

Маркс показал, что одной из характерных особенностей капиталистического производства является новое целеполага-ние: целью производства является получение прибавочной стоимости: «Простое товарное обращение — продажа ради купли — служит средством для достижения конечной цели, лежащей вне обращения, — для присвоения потребительской стоимости, для удовлетворения потребностей. Напротив, обра­щение денег в качестве капитала есть самоцель, так как возрастание стоимости осуществляется лишь в пределах этого постоянного движения. Поэтому движение капитала не знает границ».1

 

При капитализме, в отличие от предшествующих ему хо­зяйств, нет пределов роста накопления; этому он во многом обязан своим победным развитием. Возможно, марксовский анализ движения капитала лишь пересказ аристотелевского различия экономики от хрематистики и определение примата хрематистики в современном хозяйстве, примат такого веде­ния дел, которое стремится к бесконечному умножению денег и не имеет ни меры, ни отличной от денег цели. Именно против инфинитизма накопления денег направлена традици­онная этика христианства — в том числе и православная.

Богатство зажиточного человека, торговца, поощрялось в традиционной этике постольку, поскольку он был умеренно, разумно богат. «Но при всем своем пиетете по отношению к „имению" и деньгам — пишет исследователь древнерусской ли-

 

___________________________________________

1 Маркс К., Энгельс Ф. Избр. соч. М., 1987. Т. 7. С. 146-147.

 

 


 

 

тературы Демин — значительное, а тем более чрезмерное обо­гащение писатели не одобряли. Очень богатый литературный герой стал... героем отрицательным». Далее свои слова иссле­дователь комментирует фрагментом из «Повести о Луке Ко-лочском»: «... а богатства много и бесчисленно собра... сотво­ри же ся Лука напрасен и безстуден» (... сделался Лука бесцелен и бесстыден). В то же время в повествовании о богатом праведнике богатство ограничивается «до совестли­вых пределов»1.

 

Иоанн Златоуст, говорит буквально следующее: «...не же­лай большего, чтобы не лишиться всего; и не собирай больше нужного, чтобы не потерять и нужного; не преступай установ­ленных пределов, чтобы вместе с тем не остаться без всякого имущества, но отсекай излишнее, чтобы тебе быть богатым в необходимом».2

 

Сказанное выше подтверждает, в частности, то наблюде­ние, что подсчет «праведных» денег в понимании средневеко­вого человека — даров князю или царю, описание богатств заморских храмов — был тщательным и заканчивался точной или приблизительной, зачастую удивительно длинной их опи­сью, в то время как богатства, нажитые нечестно, по словам писателей, были несметными, несчетными. В упоминавшейся выше «Повести о нашествии Тохтамыша» автор так подводит печальные итоги трагического события: «А аще бы мощно было то вси убытки, и напасти и проторы исчитати, убо не смею рещи, мню, яко ни тысяща тысящ рублев не имет число».3 (Если бы и можно было все те убытки, беды и несчастья пересчитать, то даже не могу сказать, думаю, что больше тысячи тысяч рублей). Дурная

 

бесконечность убытков здесь также используется в отрицательном смысле.

 

Общинное хозяйство на службе капиталистических отношений

Что же сдерживает антиценности хрематистики, свойствен­ные капиталистическому предпринимательству, и что могло

 

______________________________________

1 Демин А. С. Цит. соч. С. 32.

2 Златоуст, Иоанн. Собрание поучений, избранных из творе­ний иже во святых отца нашего Иоанна Злотоустого. М., 1993. Т. 1. С. 244.

3  Демин А. С. Цит. соч. С. 29.

 


 

бы их гуманизировать, например, применительно к отече­ственной культуре? Я сознательно не хотела бы рассматривать разнообразие ценностей в субкультурах, образовавшихся с распадом Российской империи, — в конечном счете, все они берут начало в Pax Russica.

Похоже, что только неприятие инфинитизма и неумерен­ности в хозяйствовании, если ограничить факторы, противные предпринимательской деятельности аксиологией, и могло за­тормозить утверждение специфически капиталистических цен­ностей хозяйствования и предпринимательской деятельности в российской культуре.

Прежде всего, коснусь вопроса, который в разговоре об отношении морали к прибыли я намеренно обошла. Я коснусь здесь темы распределения благ, полученных в результате труда.

Монах, как известно, дает обет послушания и нестяжа­ния. Монах не имел в собственности даже плоды собственной работы. Но приобретенные его трудом ценности становятся достоянием всей общины. Община оправдывает и собствен­ность, и приобретения; применительно к жизни общины вовсе не так просто указать границы необходимого для жизни. Даже семья не представляет собою столь серьезное хозяй­ственное образование, как община: семья (да еще такая, в которой верховодит муж) гораздо ближе по способу принятия решений и распределения благ одному собственнику. Слова Христа о нестяжании, будучи отнесены к каждому, неопреде­ленны по отношению к общности: можно довольствоваться необходимым в личной жизни, но нельзя же понуждать ближ­него к этому. Далее, личный аскетизм умеряет личные по­требности, но как возможно умерить потребности общины? Именно в результате общинной жизни появляется безмерно богатое убранство церквей, община обеспечивает процветание монастырским промыслам и землям (зачастую, конечно, иг­рая на руку греху стяжания). Требования нестяжания огра­ничены общинными отношениями: монастыри редко осужда­ются в культуре средневековья, а если и осуждаются, то только в рамках антиклерикальных течений (таковы стри­гольники).

Существует богатая историография русской земледельче­ской общины; вопрос о земле — один из самых больных среди волнующих вопросов модернизации российского жизненного уклада, не решен он и до сих пор.

Что же касается прочих форм общины, то литература об этом весьма скудная. Вопрос о собственности на землю пода­вил исследовательский интерес к религиозной общине в це­лом — явлению гораздо большей важности, чем общинное землевладение. Существовали ведь городские религиозные об­щины, братства, прочие виды религиозной организации, осно­ванные на взаимном доверии ее членов и — зачастую — на общей собственности.

В петровское время, весьма и весьма ущербное для тради­ционного русского уклада, общины в традиционном для рус­ской культуры смысле, объединенные вокруг прихода, утра­тили свое тотальное значение в русской жизни. Между тем как до петровского правления община была первичным зве­ном в структуре общественного самоуправления. И — что чрезвычайно важно, однако игнорировалось практически во всех предшествующих исследованиях — русская община об­разовывалась не по роду деятельности, как цеха в западноев­ропейском средневековье, а целиком по религиозному призна­ку. Хотя мастеровые одного рода деятельности предпочитали селиться вместе, в городе приход (община объединялась во­круг церкви, вокруг прихода) мог объединять и объединял самых разнообразных работников городской инфраструктуры. Не буду упоминать вклад такого рода общины в нравствен­ность, но она создавала серьезные предпосылки для зарожде­ния русского капитализма.

В России, кроме земледельческих крестьянских общин, сохранились старообрядческие общины — своего рода запо­ведники допетровского жизненного уклада. Симптоматично, что именно в старообрядческих общинах произошел расцвет российского капиталистического предпринимательства.

Земледельческая община, если даже принять во внимание все положительное, связанное с ее деятельностью в России: социальный протекционизм беднейшим хозяйственникам, вос­питание духа самоуправления, — была очень скована тем, безусловно, полезным, однако, однообразным крестьянским трудом, который один поддерживался и одобрялся ею (целью хозяйствования крестьянской общины было «лишь» удовле­творение запросов ее членов). Общая собственность, возмож­ность оперировать общими деньгами в общине крестьянской не могли быть направлены на достижение целей, отличных от ее целей (вообще, всегда были исключения из правил, миллионеры — крепостные, предпочитавшие выкупить ли­цензию на торговлю тому, чтобы оплатить весьма большую откупную и затем выплачивать купеческие взносы, они и вытеснили в конце концов в процессе конкуренции потом­ственных купцов). И это, возможно, не позволило крестьян­ской общине приспособиться к динамически развивающемуся капитализму. Но городская община, в своих исконных чертах не сохранившаяся в «никонианском» православии, сыграла едва ли не первостепенную роль в нарождающихся капита­листических отношениях.

Перечислю достоинства городской старообрядческой об­щины. Во-первых, общая собственность позволяла старооб­рядцам при прочих равных условиях владеть большим стар­товым капиталом по сравнению с купцами-единоличниками. Во-вторых, общинник не был скован традиционным родом деятельности, как то было на селе. В-третьих, община пред­ставляла собой добровольную религиозную общность; ее чле­ны хозяйствовали рачительно не за страх, а за совесть. Далее, над предпринимателем-общинником не висело морального ограничения прибыли пределами необходимого: многие старо­обрядцы получали огромную прибыль, распоряжались ею, но формально ею не владели. Наконец, та огромная взыскатель­ность, которую демонстрировали промышленники от общин­ного хозяйства по отношению к своим подчиненным, зачастую была безмерна из-за того, что была санкционирована общи­ной, а не его личной волей.

Старообрядцы гораздо легче приспосабливались к хозяй­ствованию по схеме «деньги—товар—деньги», чем их колле­ги-единоличники, не имевшие никакой нужды в образовании капитала. Мы наблюдаем похожие процессы, когда многие ставшие в одночасье миллионерами директора производств довольствуются этим своим положением и продолжают хозяй­ствовать по-старому, ведь над ними не довлеет никакая необ­ходимость заботиться о производстве; они обогатились и обо­гатили свою семью и без того.

В Москве центром старообрядцев беспоповского толка бы­ло Преображенское кладбище, поповцы собирались на Рогож­ском кладбище (можно сказать, что общины, собирающиеся на этих кладбищах, были главными местами концентрации социально активных старообрядцев). В результате в Москве едва ли не большинство купцов были старообрядцами.

У поповцев службы отправляли беглые священники, поз­днее (1853) это вероисповедание получило свою митрополию. Беспоповцы, сохранив колорит российского средневековья,   иконопочитание, не признавали действенности служб, кото­рые отправляли иерархи «никонианской» церкви. Беспопов­цы были наиболее радикальными среди старообрядцев, так, из беспоповцев происходил род Гучковых, из которого вы­шел крупный политик-реформатор «октябрист» А. И. Гучков, председатель Государственной Думы, председатель воен-но-промышленного комитета, военный министр Временного правительства. Не в последнюю очередь на богатство этого семейного клана повлияло и то, что его родоначальник рас- поряжался деньгами всей общины: в то время, когда старооб­рядцы опасались государственных репрессий, купец распоря­жался 12 миллионами рублей.

Основатель династии М. Рябушинский также был старо-обрядец, но поповского толка, его внуки входили в руководя­щую группу партии прогрессистов. Надо сказать, что до сих пор никогда не рассматривалась религиозно-имущественная подоплека политической борьбы крупнейших буржуазно-де­мократических партий в России, а, как можно убедиться, старообрядцы очень повлияли на политический колорит до­революционной России. Знаменитый нижегородский купец Н. А. Бугров, организатор речных перевозок по Волге, при­глашенный за вклад в хозяйство России в 80-е гг. на бал к Александру III, свои баснословные прибыли распределял сре­ди земляков-старообрядцев. Можно долго перечислять имена старообрядцев — родоначальников русского бизнеса; назову лишь известнейшие из них: Солдатёнковы, Шерыгины, Треумовы, Павловы, Морозовы.

Сказанное о преимуществах городской общины при пере­ходе к капитализму подтверждает, в частности, тот факт, что капиталистами становились только члены городской старооб­рядческой общины; старообрядцы, живущие на селе, даже будучи очень зажиточными, не образовали капиталистиче­ских предприятий.

Но даже если не касаться старообрядцев, деятельность процветающих купцов-одиночек обычно трансформировалась в сторону общинных кланов. По форме предприятия звались паевыми товариществами, «по сути это были акционерные компании, принадлежащие узкому кругу родственников-пай­щиков».1 Чаще всего делу

 

родоначальника предприятия на­ходится продолжение — в деятельности сыновей. Даже если

 

____________________________________

1 Баикина А., Додонова Л. Очерки истории российского пред­принимательства и благотворительности. Тюмень, 1994. С. 93

 

 


 

основатель крупного капитала был единоличник, его продол­жатели жили той же самой общиной, коллегиально распреде­ляли деньги на предприятия и личные расходы. Так, наи­большее распространение среди типов предприятий в России получили товарищества. К концу XIX в. существовало два типа товариществ: товарищества на вере и полные товарище­ства — в зависимости от степени ответственности пайщиков; в первом случае участник, если предприятие признавалось несостоятельным, отвечал всем своим имуществом, во вто­ром — только в пределах вклада. Следует отметить, что су­ществовал различный вид участия в предприятиях первого рода: организаторы рисковали всем имуществом, участники на паях и акционеры — только в пределах своего вклада. Большинство предпринимателей России устраивали такого ро­да общинные предприятия: Морозовы, Прохоровы, Рябушин-ские, Мамонтовы, Хлудовы, Якунчиковы, Алексеевы, Гучко­вы, Абрикосовы.

Интересна также ценностная нагрузка наименования предприятия: часто в названиях компаний фигурировали име­на участников (Елисеевский магазин, Филипповская булоч­ная, Морозовская мануфактура, завод Зингера). Употребление имени предпринимателя в названии фирмы говорило о том, что главный ее участник считает предприятие делом своей чести. Единичные исключения из этого правила только его подтверждали — все в России знали имена владельцев кон­курирующих волжских пароходств «Самолет» и «Кавказ и Меркурий».

 

Заключение

Анализ отношения к предпринимательской активности в рус­ской культуре позволяет развеять устойчивый миф о том, что традиционная мораль православия ограничивает деловую ак­тивность верующих. Но неверно также считать, что она эту активность стимулирует. Подчинение ценностей делу спасения в церковной морали предписывает довольствоваться малым, и это предписание является ограничением для накопления.

Однако у церковной морали есть одно важное исключение (отражающее сотериологический функционализм «энергети­ческой» морали), которое и позволяет развиваться капитали­стическим отношениям на русской почве. Это ограничение заключается в возможности компромисса духа личного аскетизма с потребностями хозяйства смешанной городской общи­ны, исконной для России. Именно на основе городских ста­рообрядческих коллективных хозяйств начал накапливаться капитал будущих мощных предпринимательских кланов. Раз­решение коллективного накопления в этике старообрядцев было успешным приспособлением традиционной морали к без­мерному приращению капитала.

В тех же случаях, когда выбивался хозяйственник-едино­личник, его хозяйство также тяготело к коллективному, кла­новому. Это тяготение нашло свое выражение в повсеместном распространении деятельности товариществ — хозяйств, объ­единяющих капитал и усилия нескольких капиталистов по родству или вере.

 

ЛИТЕРАТУРА

Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написан­ное, и другие его сочинения. Архангельск, 1990.

Баикина А., Додонова Л. Очерки истории российского предпринима­тельства и благотворительности. Тюмень, 1994.

Даль В. Пословицы русского народа: Сб. В. Даля в 3 т. Т. 1-3, М., 1994.

Демин А. С. «Имение»: социально-имущественные темы древнерус­ской литературы // Древнерусская литература: изображение общества. М., 1991.

Златоуст, Иоанн. Собрание поучений, избранных из творений иже во святых отца нашего Иоанна Златоустого. Т. 1. М., 1993.

Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л., 1986.

Маркс К., Энгельс Ф. Избр. соч. Т. 7. М., 1987.

Мартынов С. Д. Предприниматели, благотворители, меценаты... СПб, 1993.

Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. М. 1995.

Феодор Студит. Подвижнические монахам наставления // Добротолюбие. Т. 4. М., 1992.

Хоружий С. С. После перерыва. Пути русской философии. СПб., 1994.

Экономцев Иоанн, Игумен. Православие, Византия, Россия. М., 1992.

Эрн В. Ф. Христианское отношение к собственности // Русская фи­лософия собственности (ХХIIХХ вв.). СПб, 1993.

Spidli Т. L'Idee Russe: une autre vision de l'homme. Rome; Troyes, 1994.

 

 

 

Comments