из бездны руд он стал ценить небытие. из пепла к пеплу, вытянув ступени, изменники стекаются к тебе - большого бога маленькие тени. ахейский всадник укорачивает путь, тебайский лучник разворачивает плечи, немецкий доктор бесится, как ртуть, слепой извозчик - от часу не легче. из праха к праху сделай мне скелет, из долгой песни вытяни мне вены, избавь,от разрывающихся вслед, большого бога маленьких мгновений. китайский мастер выточит сустав, армейский писарь вымарает строчки, сквозь ледяные колышки застав, ко мне везет меня слепой извозчик. из бездны руд - нам всем уже смешно - из бездны руд - ненужные потери. и зрячим снегом сыплются в окно большого бога маленькие перья. *** всем здесь известно, что космос - параллелипипед, в котором стреляют. я никогда не вернусь, потому что зима. и к тому же я видел, что мертвые не умирают. время зависло под ветками вяза - в мерзком пальто и с эмалевым глазом ходит унылый и злой почтальон - масло, солярка, собачий бульон: сорок рецептов прижиться на старое место. длинные рыла серьезно дивятся из леса. всем здесь известно, как мает рогатый шиповник - лег поутру почтальон, а проснулся под ржевом, седой и полковник. только трехпалых следов из-под бока тропинка, в зубе сломалась четвертая за день дробинка. солнце зайдет без подсказок и снова маленький филин скажет три слова. что-то в груди, назло, непрерывно тает. космос? да ну его нахуй, и еще, там стреляют. *** там птичий выродок живет на старой бойне, где в старом бойне тонет первый снег. последняя надежда грустно плавится в обойме, хрустят в перчатках крошки сигарет. они стареют - новые герои - им не хватает денег на дрова. здесь ходят только парами - нас трое и нас не будет больше никогда. мы не вернемся, стань уже покоен, нам не дожить до будущей весны - здесь груди безобразных колоколен бореям и дождям обнажены, здесь поездов кишечные повадки, здесь язвы на поверхности луны, и ходят одноглазые лошадки под богом нерасправленной струны. и лучше никогда уже не помнить, как август прорезая по февраль, поет и плачет над мясной рекою смешной ублюдок, птица нахтигаль. *** в игрушках и мишках, проснувшись, лежу на диване. здесь не было смерти, падений и сделок, разлук, расстояний, не ныла судьба за мениском под левой коленкой, не квакал вприсядку будильник за реберной стенкой, и крабьи привычки здесь темной воды не качали, и тихо до звона, как это бывает вначале. так печень не вздрогнет на мутно знакомые книжки. прицелы сбивают игрушки, и кошки, и мишки, и плавится солнце оранжевым через ладони, и в небе ныряет хозяин моих космогоний. и я, как границы империй, тянусь на диване. я царь чандрагупта, я маб - королева пираний, лежу, в ожидании самого лучшего света, вдыхаю последнее утро последней планеты и слушаю мир - сквозь холодный мерцающий праздник на смертного бога разгневался сонный карасик. *** мое счастье молчит, моя женщина греет чай. кто-то вышел за нами ночью, когда горят в самых дальних бойницах огни, зеленей чем май. он вернется не скоро - не бойся и не скучай. кто-то вышел и вздрогнул: какой новогодний снег, и следы не видны, и не слышно луны и звезд. он узнал на запах чей поезд с какой войны, пожелал скорей чтоб из сердца пророс овес. в голове лиса чтоб спала - это важный труд, пусть в ладони мышь копошит гнездо, вяжет коноплю. пусть вода поет, размывая песчаный грунт: не спеши, не жди, отдыхай, я тебя люблю. *** плачет усталый стриж, бьется вода о точильный камень, благоразумная мышь спит, закрывая лицо руками. только моя ли история? помню ли к миру пароли я? не потеряй от дома ключи. если ты слышишь нас - молчи. раннее утро в илайском соборе, в комнате сына эгейское море - желтые рыбы помнят ответ: - любишь меня? - конечно же нет. *** это время тоски, это время последнего залпа, парафиновый снег залипает в оконный скелет. кто гадал на костях предпоследнего стегозавра не забудет тебя, но не вспомнит, какой нынче век. в кабинете твоем только старые бледные лица из свинцовой бумаги, с подсветкой зеленых огней. не смотри на меня, я не в силах остановиться - эта осень светлее всех прежних и много быстрей. мы с тобой онемели и может быть, даже оглохли, дышат кони бензином, шуршит парафиновый снег. что за женщина знает ответы на все повороты? что за ящер считает патроны и пишет сюжет? зверь нападочник ходит по краю школьной тетрадки, зверь нападочник ищет, кого бы тихонько сожрать, стынет рваное мясо по кромке желейной складки - не смотри на меня - я уже не могу перестать. не смотри на меня - это ложь полимерных пленок, это пляшет химический демон в палетке румян, это небо, как детское, с запахом мокрых щебенок и следы нефтяные на льду возле парковых ям. это время тоски, это время последнего света. засыпают чудовища, рыбы уносят привет, в запечатанном лесе гуляют чужие олени, парафиновый снег залипает в оконный скелет. *** святые храмовые бляди, нинлиль весёлые бойцы - из сотворённых шутки ради лишь мы – небесные резцы. ты хочешь тихую невесту, ты хочешь крест и полынью, но я сама к тебе воскресну, но я сама тебя убью. ты причащён табачным пеплом, мой древний враг и паладин. зачем тебе слепое сердце? да будет свет в твоей груди. да будет свет и да разбудит - здесь все на раз – идём со мной. он нам никто, он нас не любит, он не возьмет тебя домой. да будет свет твоё дыханье, да станет вечен твой поход, ты сможешь взять меня руками и положить в железный рот. смотри - из зазеркальной глади, в твои влюбляясь имена, святые храмовые бляди тебе кивают, как одна. *** наш смешной экипаж, что застрял посреди илиады, вертит лунным ключом все четыре мельницы ада. мы стираем машинный пот на суставах крыльев, кто из нас был пилот, кто связной, кто герой и зачем мы были? вот мой старенький бог - он застрял посреди одиссеи, вот мой кот, он кастрат и немного считать умеет, это - бланки трагедий - заполнить строго по форме, вот мой змей и мой тополь, чьи в небо врастают корни. я сижу и смотрю отраженья в тарелке с кашей: сталинградская битва - все наши убили наших, плачет бледный архангел с любовью к трем апельсинам - он застрял где-то между корнелем и жаном расином. я сижу и смотрю, как во мне умирают звезды: Supernova, Cвязной, и Герой, и Пилот - очень поздно - наш смешной экипаж стал бессменным и сотнеголовым, мы бесславно висим где-то между Словом и Словом. *** - и вот мы вышли из леса, а там какие-то флажки.. - из леса? из какого леса, еб твою мать, я спрашиваю? из какого леса, еб твою мать? - да заткнитесь уже, лейтенант, мы ведь все равно никуда так и не пришли. вы знаете, лейтенант, жизнь, ведь она есть только в западных сибирских городах. и то не во всех. так вот, когда мы вышли из леса, они подняли свои длинные головы и посмотрели в нашу сторону. - какого леса, еб твою мать? из какого леса? кто это мы? ты где была, сука? я его знаю? из какого леса, еб твою мать? - вы б заткнулись уже, лейтенант, мы ведь так никуда никогда не вернулись. жизнь, она есть только в западных сибирских городах. и то не во всех. только там, где зарыто сушеное сердце и пара космических ушек от мелкого зверя. вот мы вышли из леса. я делаю то, что внутри - то, что делает нас, лейтенант, изнутри, навсегда, то, что делает ветер и лес, из которого вышли - я, бля, выйду, я, я блядь, выйду вам всем сейчас! из какого, еб твою мать, еще леса? из какого леса? - да заткнитесь уже, лейтенант. жизнь, она есть только в западных сибирских городах. и то не во всех. *** ничего личного - чудесно звучит. один мой древний товарищ, невероятно обаятельная скотина, говорил своим многочисленным девушкам - только секс, ничего личного. девушки, конечно же, обижались, потому что девушка - это такое устройство - ей нужно или трагично ныть и глазами делать "вооот таак", или замуж звать прямо сейчас. и то, нет никаких гарантий, что не обидится. ничего личного - это удивительно прекрасное выражение. ах, еслиб можно всю жизнь так - ничего личного. у вас в отчете дыра - ничего личного - очевидно же. вы мудак - ничего личного. у тебя красивые дети - ничего личного. ничего личного - у вас вся спина белая. бога нет - ничего личного, само собою. как я мечтала когда-то научиться, не вынужденно, но беспристрастно и по мере текущей необходимости, бить людей. как спортсмены и следователи - хуяк! - ничего личного, брат. и смайлик, изображающий пожимание плечами. о, если б только можно было так проспать свою вечность. пришел, посидел на батарее, выпил кофе, послушал television, и снова ушел откуда вышел. туда, где снег и желтоватое ночное небо. я люблю тебя - ничего личного. ежу понятно. *** только сердце строгает по сердцу визгливой железкой - это мы, дорогая - по нам уже плачет тургенев, смеется по нам достоевский. я не вижу ответов, одни лишь пустые логи. это ночь и зима, и великий дракон уходит. я не вижу страниц, просто в воздухе виснут тексты. мне осталось - мне впрочем, больше некуда деться - только бремя разбитых стаканов в бессонных пределах. я люблю тебя, мама, но что же еще мне делать? эта жадная лампа свела нас с ума и пугает, этот свет нас сожрет, уползай под кровать, дорогая . мы останемся здесь до звонка, до конца уроков. тычут пальцами в нас достоевский и злой набоков. *** я выхожу на перрон. что мы имеем? лишь интровертное море. банку редбулла и паспорт, спорим - после, неделю я буду пахнуть, как прицепной вагон. нет, ну снаружи вряд ли, больше себе изнутри. что там ни говори - тетки-попутчицы будут рядиться - кто там встречает? сильно целуются? муж он ей или не муж? брови твои, как птицы, дай мне остановиться, дай мне вдохнуть и голову не держи. знаешь, под пермью есть твое имя, желтою краской, прямо во все гаражи. жук завозился в затылке - мне, как свинье-копилке устного не услышать, русского не понять. я беспокоюсь больше как я теперь без интровертного моря? как же теперь я без тебя буду спать? дождь в этой вашей тюмени в этой вашей казани в этой вашей, блин, станции пОтьма или потьмА тьма опустилась на сердце. великая тьма. *** глотал картонный воздух заснеженной степи, бил по лицу с мороза - не спи, не спи, не спи! как будто солью с перцем бугристой головой, чуть слышал злое сердце под золотой звездой. как будто не пернатый, как будто не война - потрогал сизой лапой где лопнула спина, где треснула подвязка и хлопковый чулок в сапог скатился грязный, а желтый потолок спускался ниже, ниже и билось в голове: "я всех вас ненавижу - неспящие в москве." уже не так полезны купюры и друзья, у родины над бездной глаза, как полынья. он рвал и сеял на пол застежки и крючки, бил по лицу и плакал - пожалуйста, не спи! в бессмертие обутый почуял смертный страх. и таяли минуты в петличках и значках *** я больше не слышу радиосводок второго фронта в европе если проснусь, когда за окном темно. помнишь - на летней веранде солдаты носили нам кофе и иногда вино. есть в ноябре очень тихое утро, как во флаконе свет - тридцать моих, проводами рубок переплетенных, лет мягко свалились в шорох вагонов грудой романских снов. так помогает тяжесть патронов распределять любовь. это почти что невероятно - кофе, вино, огонь - и на груди расцветают пятна прямо в твою ладонь. небо над мутным дунаем исходит мелким, как порох дождем. помнишь - в туннеле, ты мне шептал, вместо радиосводок фронта в европе: мы никогда не умрем. *** эй, водитель героиновой кобылы, заводчик племенных гуттаперчевых рыб - тяни же, в моторы, сердечные жилы, строчи, пулеметчик, дневник. мотай-мотай на руку погоду и волосы, летят-летят за реку километрами голоса - нечистые-чистые - равно наважденья и сны - плечистые, быстрые, мы в палой листве не видны. малинный, лимоновый глотаем рассеянный свет. мы были - как не было. снег. *** твари небесные съели мою невесту, в поле поймали на золотую леску. долго ли коротко, правда иль нет? дай мне, маруся, стократный ответ - солнце садится за садом и нет мне места - твари небесные съели мою невесту твари небесные - главный закон. сяду, марусечка, в черный вагон, ты не стелись рукавами, не льни волосами, не притворяйся птичьими голосами - тесно в вагоне черном и нет мне места - твари небесные съели мою невесту. я сотворю нам правильный мир - дай мне, маруся, света в эфир, дай мне огня и крови, дай мне твое здоровье, души детей нерожденных дай; полно, марусенька, плакать - прощай нет в новом мире мне никакого места - твари небесные съели мою невесту. *** героев и богов привычные скелеты распяты в микросхемах военных кораблей. он спит, в его руке истлела сигарета - любитель танцовщиц имперского балета - он спит и вместо снов пришествие теней. работа всех устройств прошита нежным кодом, злой дух и механизм смещают горизонт, он спит и молодеет здесь с каждым оборотом и атомы любви спускаются в живот. в холеных позвонках великого дракона проложен автобан в колониальный рай. шипят под языком все принципы закона - услышишь бога - сплюнешь, а встретишь - убивай рабочие ножи не отражают света, священные винты забыли свой покой. он спит, его рука истлела с сигаретой. ты хочешь стать звездой, любимая планета? буди его скорей, буди, пока он твой. *** мне говорят не думать про предателей. они говорят мне - не думай о них - предателях, изменниках, клятвопреступниках, отцеубийцах. о братьях, мешающих кровь с сестрою, о сестрах, мешающих кровь с братом. о добровольно ушедших - не думай о них - говорят мне. не думай, не думай о предателях, о тяжести неба на плечах неверной жены, про умерших рыб, которые снятся иуде - не думай. про тени убитых врагов, что приходят вздыхать к изголовью, про воинов бога , про голос и вкус железа во рту дезертира, о клятвопреступниках, отцеубийцах - не думай. не думай об иуде, не думай о каине. не думай, не думай о каине - говорят они. но если я не буду думать о каине, кто же подумает обо мне? *** ты что-то читаешь под лампой зеленой, но лампа почти ослепла. иниго лойола, великий влюбленный, чихает от зимнего пепла и смотрит на море - февраль, как заноза, а сердце в голодной яме. ты трогаешь кончиком кроткого носа узоры в оконной раме. ты что-то читаешь, твой друг не вернется, в груди, как в промозглом и гулком колодце катается эхо. иниго лойола неловко хромает вдоль скучного мола. твой друг не вернется ни вздохом, ни слухом. ты снишься русалкам и маленьким духам, ты что-то читаешь и тенью историй под полом шевелится зимнее море. люби эту боль, вспоминай это чудо - иниго лойола - он тоже оттуда, и топчет твой снег под окном на пейзаже, и метит снежками осевшие баржи. он ждет и смеется в замерзшие пальцы. твой друг не вернется, но ты возвращайся. *** когда мне исполнилось восемь, в глубокую осень я узнал, почему плачет заяц, как вертится серая белка, и что в нашем карьере окуни там, где мелко, и зачем носят ртутную куртку и за зеркалом прячут лопату. и у моих щенков в тот год появились на мордах подпалины. и еще я услышал, как папа о ком-то сказал моей маме и старшему брату: молитесь за них, чтоб они нас оставили. тогда я проснулся ночью и видел горбатые тени, рефлексы и блики на векторных пленках драконов из звездных проемов. тоскливо и страшно я понял, что в жизни не помнил прекраснее линий и сломов, что сам только выцветший пленник обоев, альбомов и пятен в зеленых пеленках. до рвоты сиропом, до колик цветных в селезенке я плакал и бился: "я здесь, я хочу быть ваш!" мой брат во дворе проверял, как закрыт гараж. а мама гадала на бабкиной сальной колоде. а папа сказал : - пусть уходят. я вырос большой. малыш, дорогая, я сделал тебе города и планеты, коров и деревья, коньяк, барракуду, монако, малину и ревень, фригийцев и целый пять тысяч шестой астероид. чего же ты хочешь еще? какие игрушки? ну что мне еще построить? ведь ты все сидишь на окне в чужом одеяле и нам, как всегда, не хватает невзрачной детали - совсем не рисунков и линий, маленьких сколов, и даже совсем не котенка, не пары патронов - ведь это - лишь след преломленья осеннего света в натянутых векторных пленках горбатых драконов. *** ифигения - сердце поет, ифигения - сердце болит, бьётся в воздух, как будто в лед, как ахейские корабли. рыбья сталь и звериная медь шепчут в муках:"я не могу". это самая страшная смерть - быть забытым на том берегу. где один самолетный гул, где суставы сосет зима, где трехногий церковный мул жрет без хлеба твои имена. воздух легок и очень чист, как архангелы за спиной, там бессмертный парашютист быть попросит ему женой. он красив и почти человек, он сияет, но ты не смотри, это самая страшная смерть - быть закрытым в него изнутри. я успею небесный флот разбудить до твоей зари. ифигения - сердце поет, черным маслом шипят фонари. *** у меня ничего нет. только швейная машинка, туфли, жопа и зверь нападочник - мы с ним играем в вильгельма телля и это вообще только наше с ним дело. а к вам всем придет королева маб и проклянет вас всех - всех, кому не по плечу ее дары. или приду я. впрочем, не вижу никакой разницы. а потом мы упиздуем туда, где нам и место - мы и так уже вовсю на пути к нездешним берегам, где нет ни роз, ни цветов, ни листьев для крокодила и его коровы, его гришковца , их серой шейки, их белого бима и садиста христиана андерсена. там не слышно стенаний злого духа, что бьется и стенает, заключенный в тело доброй женщины, тяжко наказанный хранить добродетели, разрывая нам сердце. там нас не достать блудным мотоциклетным всадникам, что непогрешимые, носятся над миром, как гнев божий, в одежде цвета собственной ярости. там ношусь только я, над темными водами, смеясь и ослепляя себя своим светом . ну и конечно же, ты. *** если я не могу вспомнить его, то злюсь и не знаю что мне делать. это как конец прекрасной эпохи, и сразу начинаю, с шариковой ручкой в зубах, рассеянно хлопать по карманам в поисках зажигалки. впрочем, мне ни разу в жизни не приходилось курить и от таких нелепых поисков бытие становится еще более неудобным - будто ты одет во весь мир сразу, как в тяжкую детскую шубу из барана, а сам уже взрослый и коленки у тебя скрипят, как у лешего. когда я не могу его вспомнить, то иду и пинаю ненавистный мертвый холодильник в прихожей, который, как водится, не виноват, но избиение невиновных доставляет во многие разы. когда я не могу его вспомнить, я хожу наступать на каштаны, чтобы они лопались под подошвой и слушаю лайбах, чтобы представлять, как космические мыши исполняют "слава галактике". или же придумываю себе истязания, вроде хождения в жэк за правдой и покупки тапок, чтобы насильственно бегать по утрам. если он не может меня вспомнить - он просто создает меня заново. боги всегда помнят и различают всех своих возлюбленных. а мы нет. *** из шкафа, набитый горящим торфом, выходит и тихо плачет, с торчащим из горла чужим апострофом - почти говорящий зайчик. *** звёзды сегодня низко, но ночи ещё студёные дети, дети, прием, в эфире маша будённая. пульс горячей утопий бьется волнами. рупор радио-солнце - думайте с нами. сердце скорей, чем бессмертные мысли, - чьи там священные числа повисли? всё уберите, выньте тетради: мы умираем космоса ради, мы умираем в чудо-трамвай, мы попадём в генетический рай, жидкое небо, плазменный мишка розы под веками, лазер в штанишках - мы вырезаем картонных бойцов, мы повторяем дело отцов: воспроизводимся просто и ловко легче чем пуля, быстрей чем винтовка, мясо дешевле, чем атомный флот, нас не разбудят, каждый идёт ровно держать загорелый локоть - злобная радость, тугая похоть, низкие звёзды. ночи ещё студёные. спите спокойно, дети, с вами маша будённая. *** идите вы гроб уже все, со своей сердечной тоской. пилатес лучше секса. мы строим красивые конструкции лжи - они так сияют нам по утрам и так пугают вечерней тенью, чтобы нам не было скучно, тогда как с нами нет маленькой кошки, чтобы разбивала сердце. нам никто не ссыт в тапки. не пьет наш чай. не жрет нашу акварель. не воет по ночам. только печень наша воет по ночам - старая-старая печень. подите же, наконец-таки, в болото, чужие герои, принцессы и принцы, что заебали тонкими струнами своей немытой психеи. нам нечего делать, нечего ждать - это конец прекрасной эпохи. моторы остановились, лета не будет, мухи взрослеют, а бессловесная жертва убийцы из теленовостей застыла в луже, как символ, как знак, чтобы мы наконец узнали ее и поняли - идите вы на хуй, со своей сердечной тоской. пилатес лучше секса. пилатес, как репетиция агонии. *** я только из полей и пахну диким зверем, мне нагадали снег, картечь и пустоту. наташа, помоги, я не могу измерить звезду, что у меня расплакалась во рту. вонзаются в гортань ее четыре лапы, я слышу под землей чужие города, то мертвое стекло по мне готово плакать, то в грудь мою растет чужая борода. им больно умирать, им страшно оставаться, мне с ними по пути, мне с ними повезло. солдаты пьют из луж, на глину сбросив ранцы, а я смотрю внутри последнее кино: наташа в сапогах и с розовым какао, наташа из окна, наташа на слоне, наташу ловит краб, наташа проскакала четырнадцать минут на танковой броне. наташа спит в метро, наташу рвет портвейном, наташа говорит ей не темно читать, наташа, помоги, мы потеряли берег. наташа никогда не может перестать. *** у женщин на фотографиях нет сердца и желудка, женщины на фотографиях не имеют даже момента, женщины на фотографиях носят прах, прикасаясь к праху. заберите меня к себе, женщины на фотографиях, заберите, я научу вас как. ночью казалось, что будут всю вечность сниться солдаты и белки, рогатые головы бога и ртутные лужи, и солнце, и солнце, солнце - что может быть в мире безжалостней вашего солнца? есть для меня полезные злые таблетки, счастье, корнеты, два монитора в теплой конторе, други, подружки, родители, баночки с кремом, туфли, чулки и писатели. все перегоны приводят назад, все перегоны приводят из мнимого бегства в счастье, любовников, туфли, коньяк, боттичелли и замуж - в мой буколический ад. и только у женщин на фотографиях нет ни ума и ни сердца. *** когда осыпаются иерархии гордостей, расшибаются иерархии похотей - в пол, в подвал, в еб их мать, шахты с шахтерами; когда отнесутся через левое под ноги или да и не важно куда, все семь покрывал, все твои "non, non, non," то сразу узнаешь, что хочешь ты вовсе не головы крестителя и не мира в придачу, а просто шубу и замуж. целую тебя. *** эти карты всегда правдивы, эти звезды всегда в июне - водит пальцем маршрут белокожей годивы старый, сука, писатель бунин. инквизитор сияет взглядом, у него умирает сердце, кто-то пишет в морозы нас спящих рядом, но никак не дает согреться. не спасает чужая глина, от нее только смех и кашель, я клянусь тебе печенью каждого сына - я не помню, что будет дальше. я не помню и мне не снится ничего из твоих историй, только красное море - птица бьется в птицу белое море. и единственный, до рассвета, инквизитор меня жалеет, нас стирают в начало библейских сюжетов эти темные, сука, аллеи. *** жалобная песня для учениц средних классов последним станет этот день для каждого из нас, я слишком помню тихий свет ее прозрачных глаз. какое тонкое пальто и мокрая вода, твоя бессмертная любовь - погасшая звезда.- она теплее янтаря, как золотой песок, и снег в начале ноября уже не так жесток. она поет и говорит быстрее чем стрела, но мама, мама, посмотри, кого ты привела - луна застыла как бельмо в шиповенных кустах, у брата младшего давно пиявки в волосах, наш папа будто не живет и без нее не спит, на черной лестнице в ведро смеется и свистит. какое тонкое пальто и мокрая вода, как школьную стянули грудь трава и провода. глядит над сотней родников, в зрачки, сквозь толщу льда, твоя последняя любовь - погасшая звезда. *** ненависть-ненависть-ненависть, осень, ловля быков. кто это мертвый за тем караулом ходит - я долго стрелял, но мертвые, мертвые, им ничего не сделать. только собаки беснуются в желтых дворах кабаков. так не рассказывай сказки - снег сыплет в мерзлые борозды у отсыревших пожарищ. в криво и спешно, уже насовсем перешитых шинелях женщины спят как котята. пятна и полосы скоро на картах, только на картах останутся, где города и дороги полосы-пятна. долго стреляет товарищ, слышит, как мертвые - ненависть-ненависть - ходят по самой границе света. тихие мертвые, им ничего не сделать: "в этой колонке текста больше не будет лета." в этой стране не будет июля, в этой груди не будет апреля, что там апреля - в этой груди никогда не наступит утро. две сигареты, ровно две сигареты, как пуля и сутра. *** я теперь поставила себе в гугле заставку с лисичкой. лисичка в остроконечной соломенной шляпе, в зависимости от времени суток, поливает цветы, подметает метелкой свою китайскую избушку, рисует в тетрадке при зажженных лампах. я теперь завидую. в голове кто-то роится, а ласт фм сегодня играет только самое любмое. верни мне стерильность, незыблемость и покой моих детских библиотек. не можешь? так больше не приходи. я думал что сплю, но спит лишь японская мышь. японская белая мышь спит стоя и сердце стучится в ее животе. все наше сердце стучится в ее животе. и вот теперь еще лисичка - у нее огород с турнепсом и желтые зяблики во дворе. скоро она будет пить чай. а, да, там еще инжирные деревья и горы на горизонте. *** давай не будем думать о тонусе кожи и крепости мускулов - скоро зима и страшное время неодолимой предновогодней усталости. давай лучше станем вместе с тобою делать гомункулов, пока мы еще совсем не достигли старости. в маленькой банке, с пятнистой кожей - старшего мы назовем Сережей, младшего просто Наташей, будем кормить их бензином и кашей. чем же еще они могут питаться кроме чугунных опилок? впрочем, есть интернет и литература, и смеси селитры и детских бутылок. счастье это так просто - когда наступает утро. тихо. а вот наша станция, озеро, горка, из гипса олени. ты в очень синих очках. на мне очень красная куртка. но знаешь ли, делать гомункулов еще не самое плохое времени провождение. *** нет никакой родины, нет никакой партии, только в кустах смородины девки шуршат платьями. девки звенят серьгами, в желтых стогах падая. я же к тебе берегом, ты мне одна ладная. ты мне одна сталь моя, соль моя, пыль красная - каждый второй раненый, каждый, кому братская шепчет, хрипит, давится звонким твоим именем, солнце во лбу плавится злым золотым инеем. все острова найдены, все города пройдены - нет без тебя партии, нет без тебя родины. только к тебе берегом, там, где скрипят тальники, смотрит пустым черепом в небо сержант маленький. *** я устал ничего не бояться, я купался в ночном тоболе, где восьмая стихия - мясо веселилась на минном поле. сколько правды в одном оболе? сколько правды вдолбить прикладом, сколько литров священных текстов перегнать в молоко и ладан может за ночь слепое сердце? сколько суток ты будешь рядом? сколько в сутках часов и суток? у святых не достать пощады - это все что я знаю утром. в этой яме была столица - справа дягиль и слева донник. ты совсем не моя жар-птица, прогораешь сквозь все ладони. не моя королева юга, нам всегда есть над чем смеяться - мне глаза порошит не вьюга а восьмая стихия - мясо. как никто никогда прилежно всех солдатиков мы потратили. но я просто хочу, чтоб закрыл мне глаза самый нежный из всех предателей. *** выходи из могилы, мой узкогубый майор, отверни затвор, повинуй небесную сталь, доставай трофейный хрусталь - эти вечные мутные рюмки убитого чеха - я клянусь тебе, впредь не путать лафита-лафета. я клянусь наточить топор, не пугать коней, не курить в огороде, больше не прятать блядей в тесной проруби против луны и соснового леса. я учу уроки, пью витамины, честно. *** проблески утра, нежного злого сознания, кофе и кофе, кофе без признаков расстояния. как же ты бережно носишь нашу природу, как ты отчаянно месишь слепую колоду - перецелована каждая карта - матушка вольных, царица астарта - невыносимо - душно, тепло и сладко. жук копошится на солнце в школьной тетрадке. в почте у сообщений пометка - высокая нежность. мне сообщают - ваше письмо отравлено, да, ну конечно, отравлено - солнце и душно, невыносимо, нарочно тепло и сладко. жук копошится, сука, в школьной тетрадке. вечные проблески утра, нежного злого сознания. кофе и кофе, кофе без признаков расстояния. *** просыпайся, катрина - на заднем дворе дедушка режет свинью миску горячей крови на завтрак и молока по полчашки сходим проверить и дров докинуть в железную полынью. скоро приедет поезд. что у тебя там с кашлем? дедушка в старом сарае прочистит ружье, гайки подтянет на медных суставчатых крыльях - это катрина, приданое будет твое, скоро приедет поезд из снежной пыли. гуси выклюют звезды из пашни люди внизу строят арки и башни люди, они, но впрочем катрина, ты скоро узнаешь сама нам, гесперидам, трудно спускаться замуж за старых царей, но признаться мы, прикоснувшись к земле, забываем первые имена так просыпайся катрина, свежий в колодцах лед, в желтых сапожках ворон наш пляшет, бедный, как заводной, стылое солнце ближе чем память - скоро тебя найдет в мокрой лютеции кто-то совсем чужой. *** мы проснулись от резкого звука клаксона там где девы целуют прыщавых гарсонов там где вертеров бледных целуют старлетки и в саркоме целуются новые клетки где солдатика в каске целуют ундины где обшивку целуют влюбленные льдины и старушка в кальсонах и кофте зеленой лобызает козу, словно шашку буденный мама с храпом целует могилку отца злой палаш поцелует дурного гонца тихо трогают в плиточках стен молдаване отраженье друг-друга сухими губами все целуется - клерки, байдарки, аптеки пассажиры в метро, в богадельнях калеки институтка целует билет в бухарест бог целует - не выдаст, свинья - что не съест кто-то вещий целует останки коня засыпай, пусть закончится эта хуйня *** и как еще, по-вашему, может смотреть,тот, кто хотел любви и покоя, но получил только вечность и славу? мы всего лишь фантомные боли нашего бога. *** не было текста, не было дна и печали мы, кому так недолго все отвечали мы так беспечно нас только двое павлик страдает на черном гобое чёрные совы дуют в свои волынки в чёрные салки скачут заморские свинки чёрные свинки на синем песке чёрное море в левом носке красные камни под правой подошвой мы умираем за руку с кошкой мы как и все, зарастаем травой в чёрных глазах горизонт голубой. *** он как и ты не поднимет глаз, не отвернется, заяц в погонах несется на степь и смеется. заяц закинул в лопатки ружье, заяц свистит - это время ничье, ноги в кровавых портянках, деньги в жестянках. руки по плечи в цветных портаках - рыбах и китаянках. ольгина келья, прасковьи ведро, матушка мелет земное ядро, батька в болоте сшибает лягушек хуем в полете. танки гуськом по кремнистому дну, илом персидскую тянет княжну, тяжко в посмертной работе трезвой пехоте. черные окна будут молчать, сердце, как сучья седьмая печать тоже заткнулось, только трофейный коньяк говорит свой неминуемый финиш. ты как и он, от меня не проснешься, глаз не поднимешь. заяц продался в рассветную даль, радость моя, золотой нахтигаль вот и вернулось солнце *** с легкой его руки выход ищет снаряд так подают лучи свету жирные мотыльки в легких его горят сердце его стучит где-то в долгих полярных снах снится себе пророк в сотнях могил хрипит ветром шарит рукой в штанах крылья и свист дорог сердце его стучит где-то горькую нету сил осведомитель пьет в ад или снег строчи - нет ответа пишет сирен и вил в свой номерной отчет и сердце его стучит где-то девочка длинных кос плачет что будет шрам. милая, заживет все до свадьбы. губы как купорос, выстрел просадит храм - где сердце ее стучит знать бы сердце мое, мое желтое, точно мед кто его приучил к цвету? мама, бери копье - сердце мое растет и сердце его стучит где-то *** она не знает цвета, но помнит цвет на запах распущенные мойры вьют гнезда в волосах ей плюшевое лето у смерти в мягких лапах а у него лишь гвозди в застенчивых руках они ходили полем, ходить смотрели воду собак кормили кровью и теплым молоком он прежде и не думал любить ее породу - титановые мышцы за выбритым лобком. рабыня пропилена и виртуальный ангел, позорная стихия паяла эту связь он смотрит ей в затылок, но видит только факел и длинных лабиринтов пылающую вязь. она рисует карты и лепит к ним фигурки - зверушки и солдаты, им всем по кораблю. он плещется как нерпа в небесной штукатурке: смотри скорее, гретхен, на то как я парю! он хочет не споткнуться, он хочет самым первым, красивей самолетов и эльмовых огней. она перевидала и верных и неверных, но нефть девичьим сердцем качается быстрей. хозяин тянет косы, бьет молнией в ресницы, она встает над морем в километровый рост, ее развязным мойрам все не угомониться, она посмотрит в небо и срежет прядь волос. *** да будет вам известно, что один настоящий бог умер в апреле 1972 года на берегу реки меконг - две пули воткнулись ему в твердую грудь, когда он поднимался, поскользнувшись на железистой глине, и после того он упал насовсем. на его лицо падал редкий дождь. ему было тридцать восемь лет,четыре месяца и двадцать шесть дней. редкий дождь падал на его лицо. худая беременная кошка серого цвета смотрела на него круглыми светлыми глазами, совсем ничего не выражая и даже не удивляясь - маленькая какая, подумал он, - как бельма, подумал он, перед тем как упасть навсегда. когда он упал, кошка помотала ушастой головой за невидимой мухой и на тонких искривленных лапах ушла в траву, колыхаясь круглым животом. через два дня дождь закончился. *** поцелуй меня, бабушка - есть ли смерть после смерти? эмуляторы бога под сердцем, любовь в конверте? есть ли радость в трамвае, есть ли весна за окопом? посмотри, оппенгеймер рыдает над моим гороскопом. *** кто-то в небе сетью машет, злыми ласточками вертит. я люблю тебя, наташа, до зеленой с красным смерти. фотография в кармане - больше крови, ближе вместе, над испанией испаний высота четыре двести. высота не даст ответа ты одна меня узнала, у тебя глаза из света и крылатого металла, у тебя как будто сердце, и как будто даже память. я уже почти комета, но боюсь тебя оставить. я вернусь, как буду старше, в чешуе и медной коже - я люблю тебя, наташа. - я тебя, наташа, тоже. замедляются колеса, обороты на исходе по приборам скоро осень, тишина и вечный полдень. *** мы беспечно живем сотни лет в эфедриновой коме каждый день все в одном золотом несложившемся доме где пешком налегке три минуты до берега моря мы с тобой никогда не вернемся - спорим? как герой леденящих историй из пыльных архивов я в молочном тумане забвенья имен и мотивов три минуты пешком до скончания света и суши разве можно, малыш, придумать что-нибудь лучше эти пули не лгут, эти рельсы, цветы и пластинки - чистой кровью из носа сквозь пальцы бежит на ботинки наша первая радость - мы здесь остаемся надолго друг за другом тянуться, как тянется нить за иголкой с континента не ходят давно пароходы и вести здесь не ходят часы, только чайки и мы ходим вместе в трех минутах пешком и во взгляде от берега моря мы уже никуда не проснемся - спорим? *** электрички мои молчат, плачут-тянутся в дальний лес. я рожаю тебе зайчат с карабинами наперевес. у одних золотая кровь, у других лишь стальной скелет, а последний - совсем хромой, чтобы путать за всеми след. спят собаки, стоит вода, варят конники поздний суп, снегопадом рвет провода и не слышно подземных труб. хочет поршень мотора в ад, пишет барышня сотни верст, где стреляется лейтенант в электричке под стук колес. на запятнанных парусах из нечиненых простыней ты летел ко мне спорить сам у кого чудеса древней. не виси надо мною, брат, удивляясь и не дыша - я рожаю твоих зайчат и последний - хромой левша. я целую тебя в зенит, я хочу умереть живой и восьмой парой крыл звенит недоверчивый часовой. *** я тогда был еще совершенный механик я умел превращенья мира я желал и мне было слово могила и она меня там любила теперь согреваю свой глупый чайник владею язык ваш птичий соблюдаю обычай и тени приличий *** сотни раз я встречал нищих и попрошаек, калек и убогих, просящих деньги у прохожих и продолжаю встречать в разных местах. и всякий раз, как тому приходится случаться, я внимательно рассматриваю выставляемые напогляд и старательно пестуемые уродства-увечья, смотрю в лица, чтобы узнать какие они были молодыми или как они постареют потом, смотрю в их глаза - мутные, ясные, тухлые ли, живые - они всегда одинаковы ненавистью, ненавистью и даже смирение есть суть желчная ядовитая ненависть со дна ямы. особенно удобно смотреть и записывать в вагонах метро - там ты не пробегаешь мимо за своими делами, когда рад бы поглазеть, да недосуг; но кроме того, там остальные люди оказываются заперты с калекой тяжелыми дверями из железа в движении поезда и им некуда деться и бежать. большинство людей боятся смотреть на них, а кто решается, страшатся встретиться взглядом - ибо вот он идет - полчеловека, обрубок - их великий тиранн и мучитель на эти нескончаемые три минуты перегона . страх, "а вдруг со мной так же" , он не первичен, он лишь оправдание ума за настоящую причину - все они чувствуют эту ненависть, ненависть - дайте ему орудие убийства и он сделает из вас всех, из всего меня кровавую кашу, он хотел бы убить вас, спать с вашими женщинами, поработить ваших детей, как желает каждый раб духа своего. страх утратить жизнь в них больше ужаса потери свободы, веры и любимых конечностей. и тогда те, кому не достало сил и кто дрогнул, начинают молиться - "господи, дорогой боженька, сделай так чтобы он не смог, не получил, сделай, никогда чтобы не дотянуться бы ему, убей, убей его, господи, убей эту гниду,гадину, урода, убей, добрый, милый мой боженька" и дают увечному деньги, не откупаясь тем от калеки, нет, но отдавая крови своему богу - отрывая от сердца купюры и монеты, предаваясь ему тем, ибо деньги другая кровь человека, деньги, как истовость молитвы - возьми, господи, защити,не дай, раздави. так прибывают они скорби этому миру и так идет дальше, в другой вагон, поезд, городу и миру орудие господа своего - обрубок человека, кроткая старуха на хлипких ногах, зловонный младенец в корчах и коростах. как мне легко жить - я вижу знаки и символы, но как много знаю я о рабах духа. уж не сам ли я раб духа своего? *** я хочу быть: мама кэсс свисток большая черная женщина в золотом тюрбане и кровавом атласном платье накуренный трип фонтейн медуза горгона ворона свой муж логотип schutzstaffel данте габриэль росетти романика гэтсби девочка в твидовых шортах прекрасная жыдовка кошка кирилов муних петр симеонович ретт батлер летчик-истребитель, герой посмертно наташа белочка-клаустрофоб злой чечен ползет на берег бог крыса-альбинос линза болливудская красавица с толстой косой брави воздушный змей бумажный дракон по имени "домашняя сказка" молоко, как многокомпонентная полидисперсная система nasa x 43a липа ульм дроссельмейер библиотека и много еще *** в средних мирах в перерывах гражданской войны снятся гражданским винил-ацетатные сны из стратосферы в туннели старых костей - мама родная трамваи, блок новостей, стройки, винилы, коньяк, ацетатный шелк всех бля, помилуй, всех, кто ушел без ног, всех, кто безглазый, горбатый-счастливый-родной, кроткий, влюбленный - всех бля, помилуй войной снится убогим твой лизергиновый рай, спутались логи снова ебучий трамвай, нежные женщины падают храмом об лед, я не признался как заслужил самолет - в ванной из нефти, в неоне, в кромешной зиме нет резонанса нет резонанса нет резонанса на небе и на земле, в паузе мира и вспышке в молочный висок нет резонанса. всех нас помилуй, сынок. *** воля-неволя - то и другое им разрывало ребра. мелом и солью будут на вкус кто поостанется здесь на болотах - легкие бедра женщин, мальчиков птиц невесомые кости, в горле монеты. переворачивал многих, долго искал тебя, где ты? вздрогнут составы, пуля выхватит мясо, не остановится, что там бьется из шеи будто бы совесть. "за шоколадом больше не тянется, больше не чувствует сопротивленья педали велосипеда, рояля, сонной дрезины. будет всегда молодая." не утешает песня ума - несложная скучная повесть. пахнет от неба воздухом, жиром, бензином, воля-неволя вскоре порвут мои ребра, мелом и солью стану на вкус, но даже мертвый - в горле земля и монеты - переворачивал многих, долго искал тебя. где ты? *** пуля точит мне русло. тихое завтра, песня, мотор, дни рождения, аккордеон. жалко, но я никогда не сменяю фарси на французский - происхождения видов, чувств и обиды зарыты в радужных пленках метров и метров длинных кишок. пуля точит мне русло, блядская память точит жирный песок - веять и вить веревки - будет, как стану казахская бабушка чем зашивать щель земли, сучий длинный мешок. чьи же меня командиры и мертвые няньки не сберегли? матушка кали не палит - хочешь, кури в гаражах гидропон, плюйся, молись, грабь и греби на темзе за свой факультет, пой для меня траектории фау-ракет, спи, улыбайся, кури в гаражах гидропон - мы все равно каждый раз появляемся русскими. пуля точит мне русло. это закон. *** сквозь молоко туман полей осенних пушистый и усталый древний зверь чуть жмурится на малые селенья, скрипит январь суставным воспаленьем, стучит в висках безжалостный апрель. от взгляда, что распарывает тучи по-на-земле свинцовые круги и женщины заходятся в падучей, рожая вместо нас совсем других. деревья тянут лапы вырвать печень, в груди поет урановая взвесь, тихонько плачет девичий кузнечик в коленках пряча кукольные плечи укачивая кукольную месть. кровь застывает в темные сосульки, как дробь стучит по новенькому льду и плачет о потерянной свистульке фригийский мальчик с детским именем Иду. мы все лежим, мы смотрим, как над нами ласкает нож безгубым ртом енот и робко гладит малыми руками лягушечка свой старый пулемет *** как свет, например, падает на смятую простыню в вагоне, а простыня новая и складки ломаются, и я думаю, что нужно было, чтобы придумали льняную ткань, научились ее отбеливать, кто-то выдумал способ ее крахмалить, а потом изобрел железные дороги, усть-катавского завода вагоны и магистраль из москвы в западную сибирь и даже далее, и расписание поездов, и сочинил голенастую и длинноволосую носатую девочку-блондинку, которая бы вертелась с книжкой про робинзона на верхней полке, комкая постель, и куприн написал своё тристиа пост коитус для того чтобы я ехала и постполуденное солнце ложилось на смятую простыню и было бы это хорошо *** так дай мне волю и орудие убийства роди мне легкого и крепкого коня роди мне легкого и точного меня и в непорочные минуты перед свистом тяжелой шашки сбрось свои мониста одежду-косы-книжки коммунистов закрой глаза, я сделаю все быстро под снег последнего карательного дня забудь как в солнце уезжали комиссары как билось сердце в бабушкин платок - мой папа любит танки и пожары мой папа любит белый порошок когда в полях ломают сахарные пальцы под лобной костью чтобы талая вода как я люблю тебя, пожалуйста останься мы будем вечные безгрешные скитальцы я усыплю тебя в такие города где ты ни разу прежде, где столетья - фламандский мед, сосновая смола, где ждут твои обкуренные дети и носят степью пегие тела твои стада беспечные тарпанов, в твоем садке пятнистый вертится лосось и корабли твоих небесных капитанов цепляются за солнечную ось *** прежде у него слова были как скелеты гигантских вымерших зверей - высохшие и ломкие, мерзлые остовы - уже просто орнаменты в чужой земле, они поражали ум и воображение былым величием, но не трогали сердца. теперь там поселилась живая толстая мышь с маленькими ногами, которую можно гладить одним пальцем и кормить - она сурово блестит круглым глазом из под правой лопатки. *** от моих слишком жгучих желаний сгорает порох слишком толстые женщины твой населяют город темно-красные сгустки тугой азиатской речи вяжут рот и луна за плечами становится легче о моя царевна-моревна, моя персефона я не знаю в своей груди подходящего стона застревают глаголов латинские грубые корни посмотри на меня и как можно скорее запомни между нами давно, разводя парасанги на мили дышит черный икар теребя треугольные крылья с головой в рукаве, реактивный и с латексной кожей он не слушает жалоб, он скоро придет к тебе тоже никогда нет бессмертья и сердца у тех кто дорог от моих слишком жгучих желаний сгорает порох мы проснувшись заплачем, что больше не можем проснуться на хребтах у мужей наши руки привычно сомкнутся *** я никогда не вернусь потому что зима и понтоны больше не держат наших сердец. милая, это пиздец *** я напишу большую тень. я перевязана через грудь крест-накрест большим серым косматым платком из козла моей бабушки. и козел бабушки и платок бабушки. снаружи меня поезда. мне показывали разные фотографии из туристических поездок - а вот там у них такие города и такие храмы - да видал я эти храмы, отвечаю я. любовь, она слишком большая, не вернет мне стерильное детство, когда первым мартовским утром под окном проезжала машина с надписью хлеб, и громко звучали голуби, и моя мама звала на чай, и были картинки, и тихие книжки,я еще не знаю что у меня паленая дурная кровь и что есть в мире генетика и венские вафли. я умру чисто, не оставлю после себя ни грязи ни пепла, ничего не оставлю, только бесконечную кристаллическую химию моего сердца, чтобы ее чувствовать сердцем в этих долгих полях моего сердца. у меня в спине прорезается ненависть, в голове открывается ненависть, в четыре крыла будет реять моя ненависть. я становлюсь напротив снега и буду петь - четыре, четыре знамения господа моего морахунди, четыре, четыре знамения - знамение третье - огонь нерождающий. я спою свою ненависть любимому богу и он засмеется, посмотрит на меня и мною скажет в мир и снег - будьте вы прокляты. *** он не знает нашей ткани многоликий и печальный древний враг из пластилина что безлунной майской ночью кружит в небе над берлином он охотится из камня он охотится из глины он охотится из пепла из струны, из человека он летает и тоскует в майском небе над берлином в мятном небе над берлином и не знает нашей ткани он охотится из стали он охотится из крови и трещит грудная клетка от любви и постоянства от надежды стать героем дети, дети, скажем вместе он охотится из света он охотится из правды он охотится из смерти он не знает нашей ткани самый первый и отважный древний враг из пластилина многоликий и печальный это папа наш сегодня под бездонной черной ямой кружит ночью над берлином *** в следющем новом мире я хочу быть матерь всех зверей на большом красном быке с серебряными рогами. и еще, чтобы не дохнуть тяжкой завистью, когда у других сбываются твои мечты. *** расскажи, как горит железо - железо горит от крови впрочем, и кровь горит от железа *** а в телевизоре белые медведи - такие прекрасные, что хочется им поклоняться и всех послать нахуй. и поклоняться белому медведю. и пить рыбью кровь. и владеть рыбий сон, секрет и тайну, и рыбьим же, нехитрым умом поклоняться чернолицему желтому белому медведю. краснощекому от крови белому медведю. *** и как нельзя забыть и обернуться не давай, учись ходить и возвратись ко мне по хрупким черепам, по кварцу и слюде чей взгляд тебе напалм? чья соль на языке? ты вспомнишь, где ловить мой маленький полет, кто приходил вспороть мой ласковый живот, как выжжены глаза, как стерты имена всем тем, кому была гиена и жена и как нельзя забыть, где вспять бежит вода, и все лиловый кварц, и в прозелень слюда смотри, как ты идешь сквозь пулевой заслон вернувшийся за мной блаженный актеон *** они все ебутся, эти печальные карлики, сердце мое, тем временем, на длинных стеблях прорастают маки, красные и золотые, как во лбу и висках у женщин с еще нецветных фотографий - тогда жил и здравствовал мой самолет-этажерка, и воздух искрился и пел торжеством механической мысли высоколобых плебеев - чугунные пасти, тяжелые поршни машин - скелет стрекозы, саранча, богомол; латунные кнопочки все нажимались, а не пылились в политехнических залах. и ирисы на витражах. они все ебутся и плачут, рожают и кашляют. *** все говно мешаем с кашей истончаясь под дождем завтра с бабушкой наташей ой да далеко пойдем через тонкую одежду пробивается рассвет нам навстречу царь медвежий ходит раз за двести лет - долог голод, ржавый платьем краснолицый и хромой топчет соляные гати механический ногой он стоять не может прямо у него под сердцем яма ходит плакать на войну ищет прежнюю жену *** сова товарищ талулах - сова. не умеет летать, только очень быстро бегает, переваливаясь и чуть припадая на правую ногу. похож на плохо набитый мешок, растом с вершок. сильно сутулится. обыкновение имеет обретаться в переплетениях труб, в перепутанных тенях коммуникаций водопроводных и газовых. пыльный, голова немного треугольная, пачкается углем. дичится и смотрит сердито на вас всех через левое плечо. зовется также, как хорошо спрятанный товарищ талулах, или же обещанный товарищ талулах, или товарищ талулах в сокрытии. товарищ талулах родился в ...69 году в деревне кошки бугульминского уезда самарской губернии. еще в утробе матери товарищ талулах поздоровался с присуствующими, разрешил сесть, а затем стал читать полный и улучшенный устав партии; родившись же, сова товарищ талулах поднял вверх указательный палец ноги, ибо, как сова по национальности, не имел пальцев на руках и сказал: "свидетельствую, что я есть товарищ талулах, ваш новый генеральный секретарь партии и пророк ея". а затем засвидетельствовал по порядку всех прежних секретарей партии вплоть до своего появления. и потом он еще сказал: "партия! выполни обещание и доведи до конца мое дело, и укрепи мои стопы, и заполни землю посредством меня..." и тут стопы его ужасно, просто-таки изрядно, укрепились и почувствовал он, что порядком заебался уже пиздеть и потому не договорил начатого и тут же спешно впал в сокрытие на своих изрядно укрепившихся стопах. последний раз сова товарищ талулах был встречен нами в котельной неназванного поселения, где мы приманивали его вяленым мясом из заплечного мешка, пытаясь изловить, дабы увезти в ближайшее отделение партии для выполнения им прямых обязанностей секретаря. но товарищ талулах своеобычно посмотрел на нас через левое плечо, чихнул, презрел и снова впал в великое сокрытие по плохо перепаханному полю, припадая на правую ногу и иногда заваливаясь на бок. *** как дорого бы мы отдали, чтоб заткнулось наконец наше милое сердце. согласны на пару коньков и полсвета впридачу. пусть себе, в банке у михеля-голландца, оно кричит, как маленькая куница, только бы нам этого никогда не услышать больше. стрелки на нашем компасе перестали вертеться - там даже компасы кончают с собой. нас посещают мысли о святости, но мы не хотим святости, мы хотим быть богом - чтобы нам было ни дна ни покрышки. а голландец михель, он не главный злодей, он просто завхоз. хороший, правда. *** моя зависимость, отнюдь не энергетики из банок, как можно думать. но только те, кто может пригодиться в ночной кошмар в полет беззвучный над ртутным озером, и в братскую могилу - простые безымянные герои *** мой дьявол не спал ночами, был добрый, слегка заикался, когда курил учил наизусть мое имя, ходил за кефиром, послушный,стеснялся читать если вслух, лепил пластелин самолеты и танки, инфантерия, слегка заикался, был добрый, выуживал лук из тарелки, боялся в кино, рассказывал пасмурный борнмут и пенные пляжи,тебе хорошо, всегда хорошо тому кто как доктор и взрослый, кому есть весы и таблетки, а мне только злоба и больно стучит тайм-машинка и жаба на темя. *** но женщинам могу сказать о пользе колдовства для битвы врагов нехитрые молитвы не смогут боги понимать замрет огонь в бессильном гневе в груди остынет молоко и где-то очень далеко заплачут маленькие черви проснется темная руда колодцы кровью захлебнутся и самолеты никогда к земле не смогут прикоснуться уже осели и вздохнули искристой пылью города и только ласковые пули для них щебечут в проводах *** плаванье будет долгим если достанет света. мамочка, это волга? что ты, родной, это – лета я не умею старта только уже не важно школа, трамвайчик, карта, мой эридан бумажный добрый медведь из ваты зонтик японский вертит вместе со старшим братом пишем чужие смерти за борисфена дуги на полевые стрельбы где же мои подруги рона, мольдау, эльба нехороша примета видеть, как бьет иголка, мама, так это лета? нет, сынок, это волга. наши с тобой изгибы в атласах виснут мертво и пролетают рыбы сквозь золотые ребра. *** мир пахнет навозом, я пахну герленом. репьи по грудь, на груди написано лонсдейл, в репьях спутниковая тарелка, незрелые ранетки на дереве, крапива в сандаликах, на кирпичах в большой кастрюле варится каша для свиней, на заборе цветные сушатся паласики, трусы и прочее тряпичное, днем, когда солнце - все как молоком белое и злое. малина же, не сладкая и водянистая, а я так думаю, что наверное потому, что не на крови, вот была бы она кладбищенская...хотя, какая там кровь, на кладбище. впрочем, лирика это все и том сойер. степь очень долга, небо низко, звезды жирны и в один небесный квадрат всю ночь тянутся на случку спутники. я пила соленую воду из фляги- здесь вся вода такая - даже чай соленый, а кофе тут не пьют; держалась за серое строение из серого дерева и слушала, как за забором кричит потревоженная голенастая курица, рыжая с черным - днем я ее ловила и пугала для интересу и из шалости, а теперь вот я ей наверное снюсь. у курицы осталась только хозяйка, потому что хозяина обменяли на два резиновых ремня для комбайна. но мне не жалко осиротевшую курицу, мне жалко себя. от тоски по миру я блевала - от того, что как будто весь свет этого мира покидает меня и плакала, от злости и отвращения, что весь свет этого мира покидает меня. а потом пришла белая собака с обрубленными ушами и все съела. но этому я даже не удивилась. *** у смерти моей во лбу четыре ряда огней, а может это четыре смерти мои сидят одна на другой. а я так и не люблю ни литературы, ни физиологии, ни ремесла; люблю словари и механику. одни говорят - иногда это кровь, немного стук и немного трепет. другие - что космос и прочее. уедем с тобою жить в самый расцвет викторианских колоний. ты будешь тогда повелитель дагерротипных картинок. одни говорят -это кровь, немного стук и немного трепет. но мы как всегда промолчим о том, что божественный контент - пустота. *** ангелы слетелись на меня как мухи,как целлофанистые стрекозы, как сволочи; били, били воздух многими крыльями, играли в метель, выбрасывая горстями толченое стекло. некоторые люди и книги еще, говорили мне прежде про рай, что там нет зимы, а я как-то не думала об том, а что как вот плохо - нет зимы, никакой вам гай да тройка снег пушистый. но вот скоро-скоро протарахтит за ребрами в красно-черном киселе мой маленький будильник, подпрыгнет маленьким праздником и уйдет в точку. и пойду я дальше,по пыльной белесой степи, наступая на мышиные норы, по полынным косточкам зверей больших и малых, далеко. *** танцуют ночью белки на замшевых полянах свистят цветные марши енотам барсуки на нашей линденштрассе погоды без изъянов все тот же мягкий воздух c разлившейся реки я собираю время - раскиданные книжки картинки с диким луком, коробка от блесны а по стеклянной нитке спускается на крыши смешной носатый кошка с надсаженой луны над головою спутник неслышно сферы метит и лифт послушным скрипом листает этажи твой телефончик маленький мне больше не ответит рассвистывают кожу веселые ножи на нашем диком юге гоняет почту ветром в гипербореях наших у бога свой пилот но безнадежным чудом, сравнимым лишь с рассветом является под лампы распахнутый живот в калачинск электрички, автобусы на тару аэропланы в лондон и поезда в тюмень выстреливают в небо бутонами тюльпаны и скалится из гипса скульптурная олень я собираю время - чулки, будильник, пудра тревожный чемоданчик, дубовые рожки, неверным переводом затянутая сутра и птичьих революций помятые флажки *** тогда как в небе моем лениво плавают, в боязни начинающейся грозы, толстые живородящие самолеты, живородящие, как меченосцы или моллинезии. парашютисты - детеныши самолетов, если кто не знал - эх, вы - надо было в школе учиться, а не надрачивать прохожим за бычок. а я вот все мечтаю, чтобы со мной стали жить красивые рыбы гурами с мудрыми лицами. *** наша ярость чистое золото, наши волосы чистая медь, а что за сложная неразборная хуйня шелестит у нас заместо сердца мы и сами не знаем, но зато мы очень ласковые. у нас ясные эмалевые глаза с голубоватыми белками - наши глаза чистое серебро - живое и подвижное. у нас вздорный нрав, легкие кости, крепкие вены, молодое мясо и дурная кровь, но мы не из тех, кто добавляет скорби этому миру. парам-пам-пам! мы вообще не из тех. мы мечтаем никого не любить, не выносим кротких и сенящих себя крестом, но зато в восторге от вас, если вы веселы и злобный дурак или беспринципны как бог, пусть даже в ущерб хорошему вкусу. и да пребудет ваша ярость чистое золото. *** в этих долгих полях наше время стремится к нулю голоногий и злой, я в сачок самолеты ловлю обгорелые плечи и липкий крыжовенный сок я бесстрашный разведчик, веселый и меткий стрелок слишком длинные склоны и сутки слишком длинны охуевший под скрип целлулоидной детской весны я узнал животом про пустырную мягкую пыль как темнеет от ярости мясо и слепит ковыль воздух рвется от лая над мелом июльских дорог каждый день, умирая, останусь собакин твой бог угасающей радужкой в небо только вперед где смеется стеклянным крылом стрекоза-самолет *** привет. мой пятый этаж я стою на балконе. в любимые мамины бархатцы и как там их блядь - бегонии плюю без всяких зазрений вишневые косточки. я точно, я знаю наверное - в жирном вагоне, бессонный и вздорный, как блядь его, хозяин моих космогоний приедет вас всех разобрать на гвозди и досочки *** когда я вырасту, то сочиню про то, как проводит время подруга бога, став рабыня и жалкое существо. она неумеренно румянит щёки, листает фар-беккер и вёрмана, пьёт свою скучную таблетку и смотрит бас-кет-бол. пам-парам! она приготовляет овсянку с яблоками, она надевает нарядное платье и неумеренно румянит щеки, она смотрит по телевизору бас-кет-бол. парам-пам-пам! волшебные таблетки и кулиски на платье и бас-кет-бол - четвертьфинал по телевизору. все потому, что женщин учат думать женщины. как хорошо, как славно, что меня учил думать папа! но лучше бы, каждая мама учила дочь стрелять, прежде чем резать ей волосы. иначе - всегда разжалование в пешки или животные, плоёные локоны и бас-кет-бол по телевизору. пам-парам! вот о чем сочиню я, когда вырасту, но это не будет грустно, не думайте. потому, что бас-кет-бол. *** когда мне под язык кладет таблетки рассеянный еврейский человек я каждым взмахом теннисной ракетки вбиваю вам комет сухие метки и мягко небом тянет из под век. и времена, как водяные знаки их на просвет заметить и вздохнуть- сквозь цифровые мифы тают лаки все точно также воют смерть собаки и кровь в пыли катается как ртуть. бессонный, как немые ваши стражники, так нежно помню - был совсем один- селились олеандровые бражники в нагретой солнцем глиняной груди. *** она ходила по самым краешкам о золотая моя ты нравишься все больше и дальше я стала старше чем я. *** когда ко мне придет мой данте габриэль россетти, когда за мной наконец-то, вернется, блять, мой данте габриэль россетти, то явит меня сияющим архангелом джабраилом и в бессменном зеркале моем увидите вы древо сефирот - схему московского метрополитена, где какое-нибудь аннино будет малкут,киевская - гебура и хокма - комсомольская и много еще того, что чудесно и не имеет названия, что так туго и сладко забьется в груди, ближе и ближе к горлу. и не будет в том даже тени от тени правды,но вы все равно поверите в это, как верили всегда прежде. а чего другого можно ждать от злобной и лживой анорексички, нудной ебанушки с погремушкой? но где-то теперь мой часовой, мой старый ящер, дрянных идей знаток и друг. *** к утру в голове начинали кишеть братья лимбурги - поль, жанекен и эрман и братья брейгели, и братья святого духа с братом иеронимом совокупно, и отчего-то братья люмьер и совсем уж отчего-то братья черпановы и лихорадка эбола у которой вовсе нет никаких братьев. оставалось только смотреть в окно, как вращают маховики и движется мир, который у нас украли. но путая воду с железом, правду с совестью, без радости и боли мне прежде пела птица нахтигаль,ночной петух. а теперь не поет. *** чуть шевелится в ребрах кривая острога - я любимый ребенок ужасного бога, избалованный гений больших тавромахий, я прошу лишь о точном, стремительном взмахе искупительной стали мизерикорда, я ложусь головой, так смиренно и твердо, в левый профиль, отмеченный маленькой бровью, тихо булькая в горле дегтярною кровью. *** в дурных новостях пишут - подарки богов - бремя. забудь и огнем вышек насилуй свое время. ты долго искал полдень, но так не нашел смелость сказать, что порог пройден и все что могло спелось. не верь золотым братьям, за мною смотри влево, ищи дурака счастьем, убей дурака хлебом. пророщен одним взглядом - ты к службе моей годен, ты ляжешь со мной рядом, безжалостен и свободен. *** я не страдаю и не жду но только жгу твои посевы поддельной женщины напевы разносят древнюю вражду. все так же дышат под водой чужие боги из пробоин мой первый сын был хеттский воин с большой угрюмой головой. я стать отчаялась быстрей я научилась красить брови стрелять и плакать, ждать героев и резать косы дочерей. желая снова повторить свинец и лед, ножи и плети мои обугленные дети с тобой приходят говорить. *** мой родной и несмышленый пиздодельный человечек у тебя в глазах крапленых чудо-птицу дробью лечат и лошадки до смешного в тонких венах ищут берег на кого-нибудь другого у любви моей нет денег а в заплатанных ладошках никого - одни подъебки я безудержный и пошлый стал так трогательно легким *** как холодно, мама, холодно как страшно смотреть назад где жирные мёртвые голуби на тёмной воде лежат в песке под ногами полосы от проволочённых тел высоким фальшивым голосом метавшись в бреду я пел про aus dem stillen raume про dein verliebter mund нас было когда-то трое но двое уже бегут в какой-то нелепый праздник как разум, теряя перья меня оставляя вязнуть в границах чужих империй *** я больной и пустой ,я усталый и страшный,я скоро умру. в чреве мутной зимы, провалившись в небесные топи. ты смеешься и вертишь в руках золотую хурму- злой ребенок моих полированных нежных утопий. я хочу самолетов и красных сигнальных огней, чернокрылых бойцов, пожирающих печень и душу, мертвых вспышек, кладущих на стены рисунки теней вместо женщин и кошек и скользких убитых игрушек. не ходи за мной, малая, я начинаю войну, чтобы кровь на подошвах и бурые грязные печи, чтобы порох и прах, где в кромешном и едком дыму ты смеешься и гладишь руками ванильные плечи. *** хочу кожаный фартух в пол и красные, красные руки, по самые локтевые суставы, до черноты красные, красные липкие руки. золотые глаза, серебряный голос и хлебное тело библейской женщины. и еще один плечевой пояс. *** мой маленький друг,мой любитель кларета, твой бешеный взгляд и смешная беретта так невероятны, так необратимы, так слушай меня, мы взаимно теперь уязвимы: там камни и сосны. там длинные пляжи нежней чем шербет и французская пудра. там древние ночи без дна и молочное детское утро. мы купим всех женщин на побережье с ореховым взглядом и матовой кожей и каждая будет нежней и моложе, чем прежняя будет нежней и моложе... мой маленький друг, эти хрупкие пальцы тебе лишь затем, чтоб крутить патефонные хриплые вальсы. поверь, много позже, истлеют в застенке твой бритый затылок и злые коленки - ты станешь как прежде, ты все позабудешь, ты так же как я безнадежно полюбишь в бессонной тоске прорываться к началу. *** я лучше могу о любви - про легкие брови и темные косы. пускай же, мой друг, поезда под откосы и пыльных рокад полустертые кроссы на призрачных картах лови. я лучше могу про любовь. про возраст стихий и движенье материй ты светишься льдом дохристовых мистерий бессмертный наследник минувших империй я лучше могу о любви. веди же, свои легионы безлицых безжалостных ангелов на колесницах и этому миру в пустые глазницы прекрасную бойню яви. *** какая пресная победа какая ранняя зима моя красавица-чума к тебе успела прикоснуться я так хотел с тобой проснуться но обнимал лишь свой приклад смотрел в поля и был не рад полоске утреннего неба *** мне нечего делать, нечего ждать. конец прекрасной эпохи. и я уже вижу, как сквозь граненое стекло мне машут розовыми короткопалыми руками мои дети-ублюдки. и нет у меня на них стальной петли. и есть у них на меня. бесформенные кривобокие пупсы из земляничного мыла - у каждого во лбу золотая звезда, у каждого полон рот игольных кошачьих зубов, они хорошо и крепко стоят на толстых кривых культях, они мне машут, они меня найдут. со мной сделают все, что раньше делала я - взорвут мой мозг , съедят мою печень и раздавят грудную клетку. зародыши конца мира, свидетели позоров, падений и далее, далее, дарители мутных и теплых кошмаров. а я уже смотрю себя злой и старой, в душном кроватном чреве,одутловатой и черной, без зубов, с провалившимся глазами. пролежни, опрелости, запах мочи и еще один -сладковатый, родной и желанный - легокй смерти. не поминай чужого и страшного, к ночи, седого-лихого-горбатого. *** я завсегдатай модных салонов водок и вин поглотитель галлонов в мятой шинели со сливочной кожей многих больней и бесспорно моложе я выхожу из подъезда погреться злой вожделенец чужого наследства пахнущий кровью, весной и бензином в полном порядке с пустым магазином щурюсь на солнце дую на пальцы мне неприятны менты и страдальцы дети старухи ведь без сомненья я бравый калека в шестом поколеньи *** я продолжаю третий век отца дрянное ремесло - под липкий сумеречный снег хожу пасти своих козлов. в биеньи детского виска ношу большой лесной недуг, но тяжела и неблизка легчайшая из всех подруг. я жду, когда в гранитный прах рассыплется моя гора, когда в чугунных сапогах протрется первая дыра и загорелый теплый брат придет, мне загадать число, под механический закат, где я пасу моих козлов. *** мучимый солью,весной и мигренью город утянут пике и шагренью, рылом побитым тыкался в небо, площадной девкой катался по снегу. завтрак,газета,мне далеко, сладко свернулось в крови молоко, грязные руки,деньги в жестянке, я уезжаю завтра отстреливать янки. |
