В Большом Левене из автобуса вышел я один; остальные –водитель и пассажир – поехали дальше. Через минуту наступила тишина.

Вокруг меня стояли дома, возле них замерли кусты и деревья; я видел игрушки, лежавшие около крыльца; были тротуары, улицы и тропинки на газоне за остановкой; выглядели настоящими припаркованные машины и велосипеды; далеко-далеко, в той стороне, куда ушел автобус, по трассе бежали какие-то точки, иногда коротко блеснув на солнце. Но звуков не было.

Моя карта развернулась с грохотом листового железа, я смутился и, толком ничего не посмотрев, поспешил ее убрать. Также, стараясь не шуметь, иногда прохожу я по спящему дому. Что-то похожее оказалось здесь: даже облачко сигаретного дыма плывет с легким шелестом, словно занавеска колышится в ночной тишине. Но это, действительно, только кажется, потому что не похож этот городок ни на уснувший, ни на вымерший. Скорее, будто бы крикнули ему: «Замри!», и он, принимая игру, послушно замер и теперь старается не моргнуть и не захихикать.

Впрочем, и это все не так. Просто живут здесь люди, которые по утрам уезжают на работу, а их дети – в школу.

Мне надо было пройти километра три, чтобы оказаться в самом невероятном месте сплетения разных историй – Швеции и моей. Это меня не подгоняло, не вселяло священный трепет; наоборот, я чрезмерно сосредоточился и шел, методично отмечая время и ориентиры, чтобы потом рассчитать обратную дорогу и успеть на автобус.

Вдруг пронзительный вопль разнесся по всей округе. Не знаю, как ревут раненые бизоны... Но я вздрогнул и замедлил шаг.

Впереди закрывался шлагбаум, близко к которому, вдоль полотна, стояли деревья. За их стеной, даже без листьев, ничего не было видно.

Звук повторился – никогда такого не слышал, – и мурашки забегали по спине: звук был по-настоящему тревожен. Не случилось ли чего...

Еще звенело в ушах после гудка - или это было эхо? – когда из-за деревьев появился первый вагон. Второй оказался последним.

На прогулочной скорости по одноколейке двигался – хочется сказать: паровозик, трамвайчик, прогулочный катерок, экскурсионные вагончики – поезд! Ничего особенного, праздничного в нем не было, но могу точно сказать, что это был именно маленький веселенький поезд: умытый, сияющий, с огромными добрыми окнами;  он совершенно никуда не опаздывал, а, уютно постукивая, просто гулял. Если бы ему зачем-то понадобилось поспешать, я уверен, он пустился бы вприпрыжку.

Это была электричка. То есть пригородный электропоезд, следующий до станции N со всеми остановками. А потом – обратно. В шведском языке для обозначения таких перемещений есть глагол с буквальным значением «маячить». Выражение лиц двух пассажиров – там были пассажиры, человек пять – я успел заметить: оно не отличалось от выражения лиц тех людей, которые обычно едут в электричке. Игрушка предвосхитила свое появление таким сигналом, что шел я встречать бронепоезд, не меньше. Интересно, что они чувствовали, услышав гудок и находясь, так сказать, в эпицентре.

Но тут, на прощание, скрываясь из глаз, паровозик выдал свой коронный номер и протянул гудок раза в два дольше, чем прежде.

Звук заполнил весь объем маленького города, вышел за его пределы, поднялся в небо, где замкнулся и куполом повис над нами...

Как это ни странно, моя сосредоточенность рассыпалась, вероятно, не выдержав акустического удара. Шлагбаум открылся, я пошел, машины, стоявшие на переезде, поехали. Но и теперь шумы были нереальными – они стали очень тихими. Казалось, что звук гудка еще остался в воздухе, изменив его плотность, и некоторое время я рассекал что-то похожее на слабую студенистую массу, как-будто марево зависло.

Я стал думать о тех шведах, с которыми мне никогда в жизни не придется встретиться. Они родились, жили, умерли и похоронены тысячу лет назад – это не поэтическое преувеличение, а хронологическое уточнение – в том самом Левене, куда я направляюсь. Сейчас это поселок; там есть церковь Левене, луг Левене и что-нибудь еще.

«Стенкилем звали могущественного человека знатного происхождения. Его матерью была Астрид, дочь Ньяля Косого, сына Финна из Халогаланда, а его отцом был Рёгнвальд Старый. Вначале Стенкиль был ярлом в Свитьод, а после смерти конунга Эймунда свеи взяли конунгом его. Тогда ушла власть из древнего рода в Свитьод.»

Здесь я мелким шрифтом протараторю, что этот фрагмент взят из одной средневековой исландской саги - «Саги о Хервёр». Текст можно было бы упростить еще больше, но тогда бы пропало его дыхание. Чтобы стало понятнее, можно подставить слова, близкие по смыслу: конунг – король; ярл – главнокомандующий, второе лицо в государстве после короля; свеи – шведы, точнее, одно из племен в Свитьод – Швеции; Халогаланд – область в Норвегии.

В истории моей жизни эти строчки сыграли определенную роль много лет назад. Получилось так, что я начал собирать материалы о короле Стенкиле, его отце Рёгнвальде, о ситуации в Швеции того времени, об отношениях шведского королевства с Русью; незаметно увлекшись, поступил в аспирантуру, поехал в Швецию и теперь замер – прикурить остановился – в двух километрах от их дома. Да.

В истории Швеции это время – середина XI века – появление Стенкиля на троне означало смену королевских династий. До него страной правили короли древнего рода из Уппсалы. Он не был свеем, а принадлежал к ётам. Точнее, к вестъётам.

Недостоверно известно, что Стенкиль был страстным охотником, и в Левене когда-то стояли его мишени. Должно быть, упражнялся в стрельбе из лука. Кроме того, там же, на лугу Левене, объявленный теперь заповедником, вероятно, был похоронен Хакон Рыжий, король Швеции в конце XI века. А в одной средневекой хроники еще сказано, что Стенкиль...

В этот момент на небольшом перекрестке появился уличный указатель – «дорога Стенкиля». Это было настолько неожиданно, особенно в свете последних размышлений, что от изумления, радостно поднимая интонацию, я выдал: «Здра-авствуйте!» и сам над собой расхохотался. И тут же посмотрел по сторонам, не было ли рядом случайных свидетелей, представляя, как это забавно могло выглядеть со стороны: здесь со столбиками, наверное, люди не часто общаются.

Но это еще была окраина городка Большое Левене. Улица, кроме названия, ничем мне не приглянулась, и мы расстались.

Маленькая белая церковь с двумя башенками появилась прямо передо мной. Лес кончился внезапно, открылось поле и потянулось влево, расширяясь до бесконечности.

Березы, стоявшие между полем и церковью, как пограничные столбы – в строгую линию и на одинаковом расстоянии, - на самом деле были эталоном цвета: церковь –  такая же белая, а башенки и крыша – почти черные. Все остальное пестрело неярко.

Мне показалось, что церковка стоит на каком-то полуострове, вдаваясь в поле. Дорога отделила ее и от цивилизации – здесь была бодрая школа с ликующими на перемене детьми; цветные домики, нужные постройки, дворы и разное хозяйство.

Иначе говоря, церковь Левене была хороша  со всех сторон, и, особенно, с моей, необъективной.

Церковь, конечно, оказалась закрыта. Обойдя вокруг – ну да, романского типа, апсида, явно перестроена в позднее средневековье; необычно, правда, что две башни – западная и центральная, - я попытался разобрать напись на плите у северной стены.  Пока я гримасничал от усердия, появились два человека – невысокий крепкий мужчина и молодой парень. Чуть раньше я их видел: на другой стороне двора, точнее, кладбища, - буквальный перевод «церковный двор» на самом деле означает «кладбище», территория вокруг церкви, -  они подметали или наоборот разметали. Меня тогда тоже можно было заметить, но расстояние было велико, чтобы незнакомым людям спокойно заговорить друг с другом. Потом они исчезли, а вот сейчас, вернувшись собирать или разбрасывать, посмотрели на меня.

-         Привет, - поздоровались мы одновременно.

... Длится та самая секунда, когда мы еще не вступили в разговор, и они еще не знают, что я иностранец, и что на этом кладбище нет моих родных, и ищу я неведомо кого…

-         А церковь уже на зиму закрыта? – спрашиваю.

-         Что?

И это тоже нормально; дело не в том, что меня не понимают: это, скорее, удивление. Поправка на акцент.

-         Церковь уже на зиму закрыта? - повторяю я.

-         Да, уже закрыта, - говорит мужчина, и в его взгляде появляется интерес, – только когда служба идет, открываем.

-         Жаль, - говорю, – я впервые здесь, хотел посмотреть…

-         Учишься? – спрашивает осторожно старший.

-         Нет, я приезжий, из Петербурга, из России. Занимаюсь историей Вестеръётланда; писал о Стенкиле и его роде; по-русски, конечно…

Парень в разговоре не участвовал, и лица его я не помню. Но мужчина удивился очень. Именно не то, что не поверил, а удивился:

-         Ты на машине приехал?

-         Нет, на автобусе, - изумил я его окончательно. И махнул рукой в сторону  остановки в Большом Левене.

-         Подожди здесь, – вдруг сказал он, достал из кармана мобильный телефон и отошел

в сторону. Я услышал только слова «русский исследователь». Через пару минут он вернулся, коротко переговорил с парнем, и тот побрел в сторону рабочих пристроек.

-         Знаешь… Тебя как зовут? Меня – Петер, - мы познакомились, - ...знаешь, я договорился, что можно снять сигнализацию; ключи я взял; пойдем, покажу. Чего ты?..

Чего я?! Я обрадовался и растерялся. Не только же вам изумляться…

-         Церковь, вероятно, была построена еще в второй половине XI века, если не при Стенкиле, то при Хаконе Рыжем, - улыбаясь, заговорил Петер, когда мы пошли к церкви, - Хакон похоронен там, на лугу Левене, знаешь? В XVII веке ее перестроили. Губернатором Левене был тогда Юхан Рейтер, это его фамильное захоронение у северной стены. Он-то и перестраивал.

Мы вошли в церковь. Внутри было тепло и уютно, как в доме. И также по-домашнему она  сама была невелика и просторна. Над входом в ризницу темнел портрет толстого усатого господина.

-         Это - Рейтер. Есть легенда, что он дал слово построить башню на церкви, если роды его жены – она ждала ребенка - пройдут благополучно. Он куда-то уехал по делам, а вернувшись, узнал, что родились две девочки!..

Мы рассмеялись. Действительно, две башни – очень необычно для средневековых шведских церквей.

-         А вот – узнаешь?! – Петер показал на одну из люстр-подсвечников. По интонации

и характеру вопроса я понимал, что это должно быть мне известно; больше того, как историк, я должен был определить и узнать эту вещь. Но с люстрами у меня складывались странные отношения: однажды в детстве, шутливо вымаливая что-то у матушки, я пал на колени и тотчас за спиной услышал грохот рухнувшей люстры; в другой раз, подростком, я мыл в доме пол и разбил другую... Так формируются различные комплексы. И сейчас я замялся.

-         Это – русская люстра XVII века! – объявил Петер.

-         Да-а?! – поразился я.

-         Да! – с городостью подтвердил он. – Военный трофей.

Лихорадочно посоображав, какие же русско-шведские конфликты приходились на XVII век,  мне стало понятно, что подсвечник следует оставить в покое там, где он висит. Ну не мой это профиль. Я прошел вперед.

-         Алтарь XVII века, - предупредил меня Петер, -  кафедра тоже; барокко, орнамент типичный для Германии и Скандинавии этого времени.

Я метнулся к купели, про себя бормоча:  «Ранняя, кажется, песчаник».

-         Раннее средневековье, песчаник; чаша из латуни, новая - прокомментировал Петер.

Глубоко вдохнув, я решился на провокацию: 

-         А...

-         А камень был найден, когда в 20-х годах ремонтировали церковь, – спокойно ответил он, – с одной стороны западного входа, в оружейной, была вмурована одна часть, с другой – лежала другая. Ты же видел его?

Я похолодел, но кивнул. Именно об этом я и собирался его спросить. Камни с руническими надписями довольно часто в позднее средневековье использовали при строительстве церквей. Стоящий около церкви рунический камень считается самым большим в Швеции – высотой почти пять метров.

Переведя взгляд на потолок, я услышал и о нем... Мы стояли внутри маленького храма, взглядами перебирая вещи и части здания, короткими фразами перескакивая из века в век. В речи Петера не было ни экскурсионных мотивов, ни прозорливости премудрого учителя, знающего наперед все вопросы. И я, наконец, догадался в чем дело: так спокойно, радостно и тепло показывают только свое; то, что живет и растет с детства, как эти деревья за окном.                                    

Мы вышли – свет погашен, двери заперты, сигнализация включена – и направились вдоль южной стены.

-         А вот это – датская стрела, - показал Петер на инородную штучку, влепившуюся в

штукатурку где-то на высоте человеческого роста, – оставили после реставрации.

О нападениях датчан на Вестеръётланд в XVI-XVII веках остались легенды. И наконечники стрел.

-         Налево пойдешь – ничего не найдешь!..

На обочине шоссе Петер давал последние указания, а я собирался с ним попрощаться.

-         Вперед пройдешь метров триста, будет указатель на луг Левене. В той же стороне – Спарлёса, церковь и рунический камень, знаешь?

Еще бы! Этот камень не только редкий по красоте орнамента, но и один из четырех «многозначных» – около 280 рун – камней в Скандинавии до эпохи викингов. Правда, многозначие, как водится, не всегда легко для интерпретации. Но определенно,  что в надписи впервые упомянута Уппсала – сакральное место в Свеаланде, где гнездились древние шведские конунги.

Поход в Спарлёса сегодня не планировался: я не думал, что это так близко; и, на всякий случай, уточнил – далек ли путь до очередного камня.

-         Нет, пешком не дойдешь, - заверил меня Петер, – тут километров семь, если напрямую, но ты заплутаешь. А по шоссе и того больше.

-         Нет, тогда не пойду: на автобус не успею, - я успокоился.

-         Когда автобус? Ну, сколько времени до него?

-         Часа два с половиной, - посчитал я, - еще до остановки дойти.

-         Хочешь, съездим туда?

-         Прошу прощения?..

-         Мы можем на машине съездить, я тебя отвезу! – загорелся он.

Сказать, что мне не хотелось туда попасть, я не могу; но более интересно, что Петеру невероятно понравилась эта идея, и было ясно, что она только что пришла ему в голову.

-         Но ты же на работе, – мне было почти стыдно.

-         Мы быстро! Туда и обратно! – все больше вдохновлялся он. - Сейчас предупрежу и договорюсь. Я очень люблю историю, - вдруг добавил он, смущаясь.

Понятно. Совершенно понятно. История, конечно, это тоже хорошо, и я, наверное, тоже ее люблю, с известными оговорками.

Спасибо, Петер, что делишься со мной и с какой-то королевской щедростью даришь мне свои владения!

Через несколько минут мы сидели в машине и хрустели левенскими яблоками, которые захватил Петер.  

Уникальный камень стоял на месте, надпись по-прежнему не читалась однозначно; я даже сделал несколько снимков «я здесь был», проклиная в себе неистребимый вирус туриста-фиксатора.

Пока мы шли к церкви Спарлёса, ключи от которой также запасливо прихватил Петер, он рассказывал забавную историю: этот камень, как историческую ценность, когда-то увезли в Стокгольм, но потом, по требованию местных жителей, привезли обратно...

-         Правильно, - с неожиданным для себя патриотизмом воскликнул я. Мне показалось, что я тоже из этих мест.

...Что, правда, не помешало заблудиться: разговаривая с Петером, я ненадолго отвлекся и теперь с удивлением пытался понять – где мы? В церковь-то мы вошли... Но с какой стороны? Это был точно не западный вход. И что это за полутемного помещение? Ризница или придел? Юг или север?

-         Петер, извини, мы с какой стороны вошли?

После паузы – видимо, он тоже отвлекся – он кивнул, приглашая меня за собой: «Сейчас узнаем».

-         А-а-а! – догадались оба: мы вышли справа от алтаря...

Пока осматривали, Петер говорил, что у них до сих пор осталась традиция – ну, уже, конечно, не так строго соблюдаем, - согласно которой во время службы мужчины сидят на правой половине храма, а женщины на левой: «как одежда в разные стороны застегивается»; и очень подивился, что в православных храмах вообще нет скамеек, а службу слушают стоя.

Пока мы катались «туда-обратно», в Спралёса из Левене и назад, разговор шел приблизительно о тысячи двухстах левенских жителях, которые там родились и живут; в основном, конечно, фермеры; кто-то вернулся в родные места; сам Петер тоже местный, дети его учатся в школе «там, по дороге к церкви, знаешь?»...

Но все-таки Левене трудно назвать населенным пунктом; скорее, населенная округа: дворы разбросаны, как осторовки в море. Точнее, в поле. Еще точнее, в полях. Огромные пространства сжатых полей, с высокой стерней, уже пепельной после первых заморозков, но еще не прибитой к земле – ветер пока гоняет по ней рябь; с материковой тяжестью на этом просторе темнеют ельники; волнорезами вклиниваются березовые рощи; и шхерами – без лоцмана не доберешься –  замерли красные домики и дворы в две-три постройки. И опять – поле.

Подъезжая обратно, Петер предложил познакомить с человеком, который много знает о Стенкиле и, вообще, очень интересуется историей. Только он сейчас на работе, в карьере; но это совсем недалеко, буквально, пять минут. И мы проехали через Левене.

Три человека находились в котловане одновременно, и каждый был занят своим делом. Один из них, водитель, сидя в кабине, терпеливо ждал, когда кузов его грузовика и прицеп заполнятся щебнем из горы в центре котлована. Второй, это был я, покуривая в сторонке и с интересом оглядываясь, тоже вполне терпеливо ждал завершения: тогда освободится третий – Ларс-Юхан, мой новый знакомый, работающий на погрузчике (или это экскаватор такой?),  и, как только насыпет в машину с прицепом определенное количество пестрых камешков из неубывающей горы в центре котлована, сможет что-то мне рассказать.

Петер привез меня сюда, наскоро поведал что-то Ларсом-Юхану, представил нас друг другу и, извинившись, помчался обратно.

...Успев обменяться несколькими фразами, вписанными в разговорниках на тему «знакомство», мы почти вскарабкались по тропинке со дна котлована на его край и попали в дремучий ельник. И Ларс-Юхан стал рассказывать. Еще как следует не отдышавшись после крутого подъема, пожилой рабочий в неновом синем комбинезоне и с распахнутым воротом клетчатой рубашки, три минуты назад выпрыгнувший из кабины какого-то экскаватора,  худой, жилистый и крепкий – его ладонь, когда мы знакомились, была шершавой и твердой, - шагая по сумрачному осеннему лесу с пружинящим мокрым мохом под ногами, и близоруко щурясь, начал так: «Когда здесь был ледник»...

Я понял, что пойду за ним куда угодно и буду слушать, раскрыв рот, как дети слушают сказку, и так же, как они, эту сказку не смогу пересказать: «Топография здесь невеселая: штрихи грубой морены и холодной горной породы...»; в ней были озы, диабазы, разломы, чудеса, и бродили мы.

Прошло каких-нибудь семь-восемь тысяч лет, когда мы добрались до середины XI века и приостановились у серого от мха валуна, оставшегося там после ухода ледника, и пережившего Стенкиля, Хакона, многих других, и, вероятно, даже незаметившего нас.

-         Мать Стенкиля была норвежка, - продолжал рассказ Ларс-Юхан.

-         Астрид, дочь Ньяля, сына Финна из Халогаланда, - втиснулся я.

И вот тут впервые за все это время Ларс-Юхан очень внимательно посмотрел на меня.

-         Да, - подтвердил он, глядя мне в глаза.

Я понял, что сказал пароль.

Что-то изменилось: то ли свет и звук – мы вышли на кромку леса и брели вдоль, то ли образ любопытного заезжего растаял, как ледник. Повелся странный диалог о жителях Левене, о местном ландшафте последней тысячи лет и о том, кто где жил в это время...

-         А здесь копают? – спросил я.

-         Что копают?

-         Ну, раскопки... Археологи здесь копают?

-         Археологи все в Стокгольме, - мрачно заметил Ларс-Юхан.

Мы возвращались к церкви, продолжая разговор. Стенкиль тоже был где-то рядом. Он все время был рядом – я это чувствовал, но не видел. Был ли я невнимателен или просто не догадывался, что нужно сделать? Да нет, все правильно, кажется. Но времени до отъезда оставалось все меньше, а аудиенции я так и не удостоился.

Ну что еще нужно сделать, сказать, вспомнить? Кого еще из его родственников надо назвать? Что я еще не знаю?!

-         А король Стенкиль и его род...

-         Род Стенкиля, род Стенкиля, - проворчал Ларс-Юхан, – все мы здесь, в Левене, из рода Стенкиля.

Я подумал, что ослышался или не понял и взглянул на него.

-         Ну да, - улыбнулся Ларс-Юхан, - и я тоже королевского рода.

И мы засмеялись...

В одной средневековой хронике, где перечислены шведские короли, о Стенкиле говорится, что он «любил вестъётов больше всех других людей, живших в его государстве».